— Ты всерьёз думаешь, что это твоё наследство? — холодно усмехнулся муж. — Всё твоё принадлежит мне…
Эта фраза, брошенная с ленивой жестокостью, повисла в затхлом воздухе их крошечной кухни. Она впилась Вере в уши, перекрыв и шипение дешёвого чайника, и стук ложки, которой Толик яростно размешивал сахар в чае.
— Пап, ты что несёшь? — семнадцатилетний сын вскинул голову, его брови сошлись у переносицы. Толик, её защитник, её волевой и справедливый мальчик, уже готовый броситься на амбразуру.
Вера положила ладонь ему на плечо.
— Тихо, Толь. Папа шутит.
Денис, её муж, мясник с двадцатилетним стажем, оторвался от газеты. Его взгляд, тяжёлый и мутный, прошёлся по жене. В этом взгляде Вера не была ни любимой женщиной, ни матерью его ребёнка. Она была… функцией. Удобной, привычной, как старый диван.
— Я не шучу, — процедил он. — Я глава семьи. И всё, что попадает в эту семью, общее. А значит — моё, потому что я решаю.
Конфликт начался три дня назад. Вере позвонила нотариус из Саратова. Оказалось, двоюродная тётка, которую Вера видела три раза в жизни, оставила ей в наследство квартиру. Однокомнатную «хрущёвку» на окраине и скромный счёт в банке.
Вера, работавшая администратором в салоне красоты «Афродита», где каждый день был парадом чужих драм и дешёвого лака для волос, восприняла новость со слезами тихой радости. Это был шанс. Не богатство, нет, но шанс. Шанс для Толика.
— Мы её продадим, — немедленно заявил Денис, когда первая эйфория прошла. Он сидел на кухне в своих трениках с вытянутыми коленями и уже делил шкуру неубитой тётки. — Возьму себе «Патриот». Давно хотел. На рыбалку ездить.
— Денис, какой «Патриот»? — Вера опешила. — Я думала… мы Толику на учёбу отложим. Или первый взнос на студию, когда он в институт поступит.
— На студию! — фыркнул Денис. — Выдумала. Пусть в армию сходит, мужиком станет. А потом на завод. Я решаю, Вера. Я.
Вера работала в салоне уже десять лет. Она была там «мамой». Она знала, как за пять минут успокоить взвинченную клиентку, которой «сожгли» волосы, как безболезненно втиснуть «опоздуна» в расписание и как приготовить чай так, чтобы он казался элитным, хотя был из пачки «Липтон». Она была щедрой — не от богатства, а от души. Делилась последним шоколадным батончиком, своим временем, советом. И её обожали.
Её обожала даже свекровь, Светлана Михайловна.
Это была отдельная история. Первые лет десять брака Светлана Михайловна видела в Вере только «пустышку», которая «охмурила» её Дениску. Она приходила с инспекциями, проверяла холодильник и выговаривала невестке за «неправильный» борщ. Денис всегда стоял за спиной матери, кивая: «Мама права, Вера. Ты должна слушать».
А потом Светлана Михайловна сломала шейку бедра.
Денис навестил её в больнице два раза. «Ну, мам, ты чего? Мне работать надо. У меня мясо тухнет».
А Вера, после своей смены в салоне, мчалась на другой конец города с бульонами, памперсами для взрослых и свежими журналами. Она мыла свекровь, делала ей массаж, чтобы не было пролежней, и травила анекдоты из салона.
— Ты, Верка, прости меня, дуру старую, — плакала как-то Светлана Михайловна, когда худшее было позади. — Я ж слепая была. Думала, сынок у меня — золото. А он…
— Он нормальный, мама, — отмахивалась Вера, ловко меняя постельное. — Просто… занятой. Мужик же.
— Манипулятор он у меня, — вздыхала свекровь. — Мелочный. И хитрый. А ты… ты святая.
С тех пор в их доме наступил хрупкий мир. Светлана Михайловна стала приезжать «на пироги» к Вере, а не к сыну, и всегда привозила невестке то баночку варенья, то тёплые носки. И когда Денис начинал «строить» жену, она грозно стучала палкой:
— Денис! Не обижай жену! Она у тебя одна.
Ведь твой сын смотрит, как ты с женой обращаешься. Не смей!
Денис жену не бил. Боже упаси. Его методы были тоньше. Он был мастером психологического контроля. Он «проверял» её телефон, пока она была в душе. Он высмеивал её увлечения. «Опять свои книжки дурацкие читаешь? Лучше бы котлеты пошла пожарила». Он контролировал каждый её рубль, заставляя отчитываться за купленную упаковку колготок.
А сам Денис был скользким типом. Вера знала, как он «сделал» карьеру в мясном отделе. Сначала подсидел старого мясника, «случайно» оставив на ночь открытым холодильник с элитной вырезкой. Убытки повесили на старика, и его уволили. Потом подставил грузчика, «подкинув» ему в раздевалку пару килограммов «неучтёнки». Денис не давал себя в обиду — он нападал первым.
Наследство стало катализатором. Оно обнажило всё то, что Вера годами прятала под ворохом шуток и самоиронии.
— Пап, ты не имеешь права! — Толик вскочил, опрокинув стул. — Это мамино!
— Цыц! — рявкнул Денис. — Мал ещё. «Права» он качает. По закону, Вера, всё, что ты получила в браке, — наше общее.
— Это не так, — тихо сказала Вера.
Она знала, что это не так. Ей Лариса, управляющая их салоном, уже всё объяснила. Лариса, трижды разведённая и четырежды «обманутая», была ходячей юридической энциклопедией по разделу имущества.
— Вер, слушай меня, старую кошёлку, — вещала Лара, накручивая седой локон на бигуди. — Наследство и подарки — это личное имущество. Оно не делится. Запомни, как «Отче наш». Твой Дениска на это права не имеет. Никакого.
— Он говорит, он глава семьи…
— Глава? Пусть себе кепку купит с этой надписью! Глава он, поди ж ты. Мясом торгует, а гонору, как у директора «Газпрома».
Денис не знал, что Вера «вооружена». Он привык, что она — простушка.
— Что ты сказала? — он прищурился.
— Я говорю, по закону ты неправ. — Вера встала, её руки слегка дрожали, но голос был твёрдым. — Наследство — моё. И Толика.
Денис побагровел. Он не любил, когда его «дура-жена» вдруг становилась умной.
— Ах, ты так? Запела? Ну, смотри у меня…
Он не договорил. Схватил куртку и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что в серванте звякнула старая посуда.
— Мам, ты как? — Толик поднял стул.
— Нормально, сынок. Как в «Афродите» после химзавивки — воняло, но красиво.
Толик улыбнулся. Он обожал её юмор.
Вера пошла на кухню допить остывший чай. Она выглянула в окно. Вечер. Двор. Старые «Жигули» соседа. Она видела, как Денис выскочил из подъезда, закурил. К нему подошёл тот самый сосед, Семён, вечно небритый мужик в растянутом трико.
Вера не собиралась подслушивать. Но форточка была приоткрыта, а голоса, особенно злой и громкий голос Дениса, неслись вверх.
— …да говорю тебе, Семён, совсем охренела! — Денис сплюнул на асфальт. — Тётка её померла, хату оставила. А эта… эта, понимаешь, заявляет, что это её!
— Да ладно? — удивился Семён. — А по закону как?
— Да какой закон! — рявкнул Денис. — Закон — это я! Я восемнадцать лет на неё пахал! Мясом этим вонючим дышал! А она в тепле сидела, ногти пилила и выросла до администратора! Всё её — моё!
Вера замерла. Восемнадцать лет он… пахал? На неё? Это он-то, кто каждый отпуск «забывал» дома кошелёк, кто «одалживал» у неё её скромные салонные чаевые и «забывал» отдать?
— И что делать будешь? — Семён явно сочувствовал.
— А что делать… Прижму. — Денис самодовольно хмыкнул. — Она ж у меня без меня — ноль. Она даже в банкомате путается, какую кнопку нажать. Я ей сказал: или ты, Вера, по-хорошему на меня доверенность пишешь на продажу этой квартиры, или…
— Или что?
— Или я ей устрою. Она у меня не знает кое-чего. Я тут… документик один нашёл. Старый. Ещё когда мы эту квартиру приватизировали. Она ж тогда у матери своей была прописана, а я её сюда… по доброте душевной. Так вот, документик такой, что, если я его в суд отнесу, она с Толиком своим полетят отсюда, как фанера над Парижем.
Вера почувствовала, как пол уходит из-под ног. Какой… какой документик? Они приватизировали квартиру вместе, на троих — на него, на неё и на Толика. Она это точно помнила!
— Ты… ты серьёзно? — Семён присвистнул.
— А то! — Денис был пьян от собственной значимости. — Я ей объясню, кто в доме хозяин. Она у меня сама эту хату саратовскую принесёт на блюдечке. И ещё спасибо скажет, что на улице не оставил. Ладно, пошёл я. Надо её… «обработать».
Вера отшатнулась от окна. Воздуха не хватало.
Ложь. Всё было ложью. Его «забота». Его «усталость». Он не просто хотел её деньги. Он был готов шантажировать её, выгнать её с сыном из единственного дома, который они знали.
«Документик…»
Она знала, где он хранит «важное». Старый отцовский портфель на антресолях, заваленный ёлочными игрушками.
— Мам, ты чего белая такая? — Толик вышел в коридор.
— Толь, иди к себе. Музыку включи. Громко.
— Толиииик…
— Пожалуйста!
Толик, увидев её лицо, кивнул и скрылся в комнате. Через секунду оттуда грянул какой-то молодёжный рэп.
Вера притащила табуретку. Руки тряслись так, что она едва не уронила пыльный портфель.
Замок заедал. Она рванула его.
Старые фотографии. Свидетельство о рождении Толика. Какие-то квитанции. И… вот оно. Папка.
«Документы на квартиру».
Она открыла её. Свидетельство о приватизации.
«Собственники:
Иванов Денис Петрович
Иванов Анатолий Денисович»
Две фамилии. Две. Её имени в списке не было.
Холод, начавшийся в ногах, дошёл до самого сердца.
Как? Почему? Она же помнит! Они ходили вместе! Она подписывала!
Она села на пол, прямо в коридорную пыль. И стала вспоминать.
Тот год. 1998-й. Толик болел. У неё на работе была запара. Денис сказал: «Вер, там надо бумаги подписать. Я всё заполнил, ты только чиркни. А то очередь дикая».
Она и «чиркнула». Не глядя. Доверяла же. Муж. Глава семьи.
А «чиркнула» она, как теперь понимала, отказ от приватизации в его пользу и в пользу сына.
Он врал ей. Он врал ей восемнадцать лет. Он держал этот козырь в рукаве. Он ждал.
Рэп из комнаты сына бил по ушам.
Вера встала. Отряхнула пыль с халата. Слёз не было. Была ледяная, звенящая пустота, которая быстро заполнялась чем-то другим. Твёрдым. Тяжёлым. Как мясницкий топор.
Она посмотрела на себя в старое зеркало в прихожей. На неё смотрела уставшая сорокалетняя женщина. Администратор салона «Афродита». «Дура-дурой», которая «путается в банкомате».
— Ну, что ж, Денис Петрович, — прошептала Вера своему отражению. — Посмотрим.
Она аккуратно сложила документы обратно в папку.
Она знала, что Денис не отнесёт это в суд. Это был шантаж. Но теперь она знала его истинную цену.
Входная дверь хлопнула. Вернулся. «Обрабатывать».
Вера поправила волосы и вышла на кухню.
— Чай будешь? — спросила она так весело, как будто ничего не произошло. — Остыл, наверное.
Денис был удивлён. Он ждал слёз, истерики.
— Буду, — буркнул он, расстёгивая куртку.
— А я тут, знаешь, анекдот вспомнила, из салона принесла, — Вера включила чайник. — Приходит мужик к парикмахеру, а тот ему говорит…
Она говорила, шутила, смеялась своим заразительным смехом.
Денис расслабился. «Сломалась, — подумал он. — Испугалась. Правильно. Место своё знает».
Он не видел её глаз. А глаза у неё были холодные. Как сталь мясницкого ножа.
«Наследство, говоришь? — думала она, наливая ему чай. — Моё — это твоё? Ну что ж. Посмотрим, что останется от твоего, когда я закончу».
Она кое-что придумала. Только Денис об этом ещё не догадывался…