К 85-летию со дня рождения поэта-концептуалиста – обозреватель «Абзаца» Игорь Караулов.
Во второй половине 1980-х годов русская публика, ободренная ветрами перемен, но еще не придавленная к земле тяготами экономических реформ, испытала краткий всплеск интереса к поэзии. В моду вошел Иосиф Бродский, одновременно премированный в Стокгольме и разрешенный на родине. Новые авторы, такие как Иван Жданов и Александр Еременко, стали собирать приличные залы.
Но был в то время странный поэт, который поначалу никому не нравился. Да он и сам делал все для того, чтобы его не принимали всерьез. Говорили, что он мастерил гробики из бумаги, складывал в них свои стихи и дарил друзьям. Еще он пронзительно кричал кикиморой, всех называл по имени-отчеству и требовал, чтобы так же называли и его: Дмитрий Александрович Пригов.
Он настолько не вписывался в литературный процесс, что в горбачевское время умудрился угодить в психушку. Однако вскоре всем объяснили, что дурацкие выходки, которыми промышляли Пригов и его друзья-концептуалисты, на самом деле именуются словом «перформанс», а это очень популярный на Западе вид современного искусства. С тех пор психиатры больше претензий к Пригову не имели.
А в 1990 году в издательстве «Московский рабочий» вышла тонкая книжка «Слезы геральдической души», и стихи Пригова, которые до этого самопально распространялись в узком кругу столичной богемы, были прочитаны широкой аудиторией.
Эти тексты (именно так предпочитал их называть автор) были забавны, но это не был чистый юмор или стеб, который в то время практиковали поэты вроде Игоря Иртеньева. Пригов действовал тоньше и объемнее: вроде бы придуривается, а вроде бы и важные, значимые вещи говорит.
Его «деконструкция» была направлена не только на реалии советской жизни, стремительно уходившие в прошлое, но и на фигуру поэта как таковую. Пригов сочинял нарочито «плохо» и не боялся обвинений в графомании. Напротив, он поставил себе задачу стать самым плодовитым графоманом в истории человечества и в итоге написал порядка 36 000 стихотворений, из которых, разумеется, напечатана лишь малая часть.
Откуда же взялся сей пиит? Вопреки общему мнению своих многочисленных неприятелей, Дмитрий Александрович не был евреем. Он родился в Москве в том же 1940 году, в котором в Ленинграде появился на свет увенчанный лаврами Иосиф Александрович. Папа и мама у него были немцами, хотя по-немецки Пригов не говорил.
Ему, как и Бродскому, довелось поработать на заводе. Потом – Строгановка, где он выучился на скульптора, и вхождение в круг художественного подполья. Постепенно он стал многостаночником авангарда – и художником, и поэтом, и прозаиком, и музыкантом, и даже киноактером.
Пригов был, можно сказать, одним из лиц московских окраин. Он обитал в панельной девятиэтажке в Беляеве – районе, где в 1974 году прошла знаменитая «бульдозерная выставка». Жил, стало быть, не очень грешно, раз центровых хором не нажил, а умер смешно, хотя не без символичности.
В середине июля 2007 года скандальная группа «Война» планировала провести перформанс: поднять на 22-й этаж общаги МГУ на проспекте Вернадского шкаф, в котором должен был сидеть Пригов и декламировать свои стихи. Безобразие запретили, а на следующий день поэт умер от инфаркта и вскоре совершил иное путешествие в деревянном ящике – не вверх, а вниз, в землю Донского кладбища, где он стал первым за 80 лет покойником, похороненным по-христиански, без кремации.
Сегодня в патриотической среде опасно признаваться в любви к Пригову. Считается, что он чужд нашему народу, что его тексты заражены вирусом постмодернистского разложения. Но вот парадокс: «антинародный» Пригов стал одним из очень немногих поэтов своего времени, чьи строки ушли в народ. «Вот избран новый президент Соединенных Штатов» – это мы цитируем как минимум раз в четыре года. И цикл про Милицанера практически вошел в фольклор.
Пригов человечен, он своих героев любит и жалеет. Я уверен, что и Родину он любил, пусть и не без юродства.
Я видел Пригова один раз в жизни и, несмотря на свою природную стеснительность, подошел к нему и сказал «спасибо» за стихи. Это «спасибо» я повторяю и сегодня.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.