***
Всё началось с малого. С того, что в его уютной, пахнущей старыми книгами и гармонью квартире, пропал табачный кисет. Гена не придал значения — подумаешь, забыл где-то. Потом из кладовки исчез ящик с самыми дорогими, коллекционными чаями. Стало тревожно. А когда он не нашёл свою запасную гармонь — ту самую, на которой играл в день их первого знакомства с Чебурашкой, — по телу пополз холодок.
Он чувствовал себя героем абсурдного кошмара. Вещи исчезали бесследно, как будто их стирали ластиком из реальности. Замки были целы, окна закрыты. Но его маленький, упорядоченный мирок давал трещины.
Однажды утром он получил первую весточку. Конверт лежал на полке в прихожей. В нём — один-единственный предмет. Старая, истёртая пластинка с детской песенкой про голубой вагон. Её поверхность была исчерчена глубокими царапинами, будто кто-то водил по ней гвоздём с особой ненавистью.
Ледяной ком в груди Гены начал расти. Он знал, чья это работа. Чья месть.
Он попытался жить как прежде. Сидел на скамейке в парке, пытался играть. Но пальцы не слушались, а из груди вырывались только разбитые, фальшивые ноты. Он чувствовал на себе взгляд. Пристальный, не моргающий, полный ядовитого удовольствия. Обернувшись, он видел лишь мелькающее в кустах красно-синее пятно её платья или злобный блеск глаза в прорези старой шляпы.
Шапокляк не появлялась открыто. Она была тенью, скрипом на полу, шепотом в телефонной трубке, когда он поднимал её. Шёпотом, который повторял одну-единственную фразу, от которой стыла кровь: *«Хорошими делами, Гена, не прославиться. Но плохими… можно прославиться очень надолго»*.
Её месть была не в ударе, а в медленном удушении. Она не крала его вещи — она крала его покой, его личность, его прошлое.
Пиком стал вечер, когда он включил телевизор. На экране, в популярной программе о «героях нашего города», показывали интервью. Перед камерой сидела она — Старуха Шапокляк, в новой, жутковато-элегантной шляпе. И плакала.
— Он отнял у меня всё! — всхлипывала она, ловко утирая несуществующую слезу. — Этот… этот крокодил! Он воспользовался моим одиночеством, выманил мои скромные сбережения, обещал помочь наладить жизнь! А сам… о, я не могу даже говорить!
Гена смотрел на экран, и его чешуя холодела. Это был идеальный удар. Она не обвиняла его в краже или вандализме — она обвиняла его в предательстве дружбы. В том самом, что было для него свято.
На следующий день его уже ждали. Первый гнилой помидор, шлёпнувшийся в лоб, был лишь началом. В его дверь звонко стучали по ночам, а в трубке раздавались оскорбления. Бывшие знакомые переходили на другую сторону улицы. Дети, которые раньше радостно кричали: «Дядя Гена!», теперь смотрели на него с испугом и отвращением.
Он стал узником в собственной квартире. Шторы были задернуты. Он сидел в кресле, сжимая в лапах свою последнюю, оставшуюся гармонь, и не решался извлечь из неё звук. Каждый скрип пола, каждый шорох за дверью заставлял его вздрагивать.
Однажды ночью он не выдержал. Он распахнул дверь, готовый крикнуть, потребовать ответа. Но на пороге никого не было. Лишь на чистом, вымытом полу лежала одна-единственная вещь. Клетка. Та самая, в которой она носила свою крысу Лариску. Дверца была открыта. Внутри лежала аккуратно сложенная, истлевшая от времени шляпа Чебурашки.
И тогда Гена понял. Это не месть. Это — коллекционирование. Она не хотела его смерти. Она хотела его души. Хотела посадить в невидимую клетку, как она когда-то собиралась посадить Чебурашку. Она методично, шаг за шагом, отнимала у него всё, что делало его Геной — друга, музыку, уважение, покой.
Он медленно закрыл дверь, повернул ключ и прислонился к косяку спиной. Его большое, доброе сердце больше не билось — оно медленно, с ужасающей чёткостью, превращалось в комок страха и отчаяния.
Из угла комнаты, из-за портьеры, донёсся тихий, знакомый скрип. И довольный, старческий шёпот, который уже не был плодом его воображения:
— Вот и всё, коллекция почти полна. Осталось добавить всего один экспонат. Твой последний вздох, Гена. Он будет самым ценным.
***