***
В мире, где солнце было блеклым пятном за вечными тучами, а леса шептались на языке гнили и скрипа сучьев, жили Старец и Старица. Жили они в хижине, слепленной из грязи и отчаяния, а пищей их был горький корень и тухлая вода.
И напала на Старца хворь костяная, что высасывает из живого всю плоть. Взмолилась Старица к тёмным силам, что бродили по чащобе. Взяла она последнюю горсть заплесневелой муки, смешала не с водой, а с собственной кровью, замесила тесто и слепила подношение — Колебес. Не испекла его, а возложила на алтарь из чёрного камня, что стоял за печью.
И ожила глиняная душа. Скатился Колебес с камня, и два уголька вспыхнули в его гладкой голове. Голос его был скрежетом камня по стеклу.
— Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл...
И покатился по дороге, что звалась Тропой Сквозь Костяной Лес.
А навстречу ему — первый Страж. Не заяц ушастый, а Хромой Зверь, чья шкура была содрана и висела клочьями, обнажая синеву жил. Глаза его были полны червей.
— Колебес, Колебес, я тебя съем! — прохрипел он, и голод в его голосе был древнее самого леса.
— Не ешь меня, убогий дух, — ответил Колебес, и угольки в его глазах вспыхнули ярче. — Я не плоть, я — голод. Я — тоска, что пуста изнутри. Я сыт твоим видом.
И покатился дальше, а Хромой Зверь лишь скулил, ибо понял, что эта добыча отравлена самой сутью бытия.
Встретил он второго Стража. Не волк серый, а Тварь Серая, что была сплетена из теней и хрустащего хвороста. Пасть её зияла пустотой, в которой не было ни языка, ни зубов, лишь бездонный мрак.
— Колебес, Колебес, я тебя сгущу в тьму! — завыла Тварь, и от её голоса замерзала смола на соснах.
— Не губи меня, порождение ночи, — проскрежетал Колебес. — Я и есть тьма. Я рождён в печали и слеплен из отчаяния. Ты — ничто, а я — воплощённое Ничто.
И покатился дальше, а Тварь Серая рассеялась в тумане, ибо не могла поглотить того, кто был её отражением.
Вышел к нему третий Страж. Не медведь косматый, а Исполин Косматый, что был горой из гниющего мяса и спутанной шерсти. На его спине росли грибы-поганки, а из пасти капала жёлтая слизь. Он был ходячей могилой.
— Колебес, Колебес, я тебя раздавлю в лепёшку! — проревел Исполин, и земля содрогнулась.
— Не дави меня, ходячий гроб, — ответил Колебес. — Я уже раздавлен. Миром. Одиночеством. Ты — конец плоти, а я — то, что приходит после. Ты — тлен, а я — вечность забвения.
И покатился дальше, а Исполин лишь бессильно зарычал, ибо не мог уничтожить то, что уже нежило.
И вот, на краю Тропы, у Чёрной Реки, что текла беззвучно, сидел последний Страж. Не лиса хитрая, а Той, Чьё Имя Шепчут Листья. Она была прекрасна, как первый грех, и стара, как сама смерть. Шкура её переливалась огнём и медью, а глаза были двумя бездонными колодцами, в которых тонули души.
— Колебес, Колебес, — её голос был сладким ядом. — Ты устал. Ты проделал долгий путь. Мир жесток к таким, как мы. Силы покидают тебя. Сядь ко мне на язычок, да спой свою песню в последний раз.
И Колебес, чья гордыня была его единственным топливом, почувствовал, как трещины поползли по его глиняной оболочке. Внутри была только пустота. Та самая, что он нёс в себе с самого начала.
— Я от всех ушёл… — его голос стал тихим, как шепот умирающего. — Но от тебя… мне не уйти.
Он не прыгнул ей в пасть. Он медленно, как падающий лист, взобрался на её тонкую морду. И в последний раз проскрежетал:
— Я от всех ушёл...
Я от зверей уклонялся, я был ловким и живым…
Но не смог я увернуться…
Он не договорил. Той, Чьё Имя Шепчут Листья, сомкнула челюсти. Не было хруста. Был лишь тихий, влажный вздох, когда глина смешалась с вечной тьмой.
И наступила тишина. Та самая, что была до него. И будет — всегда.
Ведь мораль этой истории не в том, чтобы не доверять незнакомцам. А в том, что любое существование, рождённое из тьмы и отчаяния, в конце концов, будет ей же и поглощено. Его песенка будет спета в горле у самого Мрака.
***