Глава 7: Объяснение
Тот вечер и вся последующая ночь стали для Зарины самым долгим и мучительным промежутком времени в ее жизни. Она лежала в постели, уставившись в потолок, который тонул в густых предрассветных сумерках, и перед ее глазами, как навязчивая кинолента, снова и снова прокручивалось запечатленное на фотографии мгновение. Каждая деталь врезалась в память, обжигая изнутри: как Али смотрел на ту девушку — не с восхищением или страстью, а с какой-то безмятежной, домашней нежностью, как будто он смотрел на свое отражение. Как его рука лежала у нее на талии — не как жест собственника, а как естественное, привычное прикосновение. Как их головы были склонены друг к другу, создавая единое, нераздельное пространство.
Она пыталась вспомнить, смотрел ли он когда-нибудь ТАК на нее. В его взгляде всегда читалось восхищение, пылкость, гордость, даже та самая уверенность, что граничила с собственничеством. Но той самой, тихой, глубочайшей близости, доверия, что дышало с той пожелтевшей фотокарточки? Она с ужасом понимала, что нет. Ревность, острая и едкая, как уксус, подступала к горлу, сменяясь леденящим страхом. Кто она? Почему он никогда о ней не упоминал? И что значит это зловещее «Помни» на обороте? Помнить что? И кому она должна это помнить? Она ворочалась с боку на бок, ее сердце сжималось в тиски такого напряжения, что казалось, вот-вот разорвется на части. Сон не приходил, принося вместо себя лишь хаос из вопросов и пугающих догадок.
С первыми лучами солнца, когда комната наполнилась бледным, безрадостным светом, она поняла, что больше не может ждать. Ее терпение лопнуло. Собрав остатки воли в кулак, она набрала номер Али. Ее голос прозвучал хрипло и отчужденно, когда она попросила его срочно приехать, не вдаваясь в подробности. Он, почувствовав неладное, появился очень быстро, бодрый и улыбающийся, с букетом свежих цветов, но, увидев ее изможденное, бледное лицо с темными кругами под глазами, его улыбка мгновенно исчезла, сменившись настороженной озабоченностью.
Они остались одни в гостиной. Зарина, не предлагая ему сесть, молча, дрожащей рукой протянула ему злополучную фотографию. Она наблюдала за его лицом, стараясь уловить малейшую реакцию. Сначала на нем отразилось легкое, неподдельное недоумение. Он взял снимок, будто не понимая, что это. Затем, в долю секунды, его лицо стало абсолютно бесстрастным, маскообразным, он даже перестал дышать. И следом, стремительно, как прилив, по его щекам разлилась густая, багровая краска. Он не выхватил фото, не стал его рвать, а просто держал его в пальцах, медленно поворачивая, будто изучая незнакомый предмет.
И тут из его груди вырвался короткий, нервный, неестественный смешок. «И это все? — произнес он, с заметным облегчением выдыхая, но в его глазах по-прежнему плясали чертики тревоги. — Зарина, я же тебе говорил, ну, по правде, намекал, что у меня была жизнь до тебя! Это… это моя двоюродная сестра, Сабина. Мы выросли почти вместе, она как родная. Она уехала с мужем в Турцию, в Стамбул, почти два года назад. Мы всегда были очень близки, вот как родные брат с сестрой, понимаешь?». Он говорил это быстро, глядя ей прямо в глаза, и в его голосе звучали теплые, почти нежные нотки, когда он произносил имя «Сабина».
Он помял уголок фотографии пальцами, и на его лице появилось выражение брезгливого презрения. «А эту карточку… — он с силой скомкал снимок в своем кулаке, — эту дешевку, наверное, подбросил кто-то из завистников. У отца, как ты знаешь, много недоброжелателей в бизнесе, да и у меня хватает конкурентов, которые мечтают воткнуть нож в спину. Они видят, что у нас все идеально, что наша свадьба будет самой красивой, и хотят любым способом ее сорвать, посеять в тебе сомнения. Неужели ты, такая умная и проницательная, поведешься на эту грязную, примитивную провокацию?»
Зарина смотрела на него, и ее разум разрывался на части. Его объяснение было таким логичным, таким правдоподобным! Да, у него должна быть прошлая жизнь, родственники, о которых он мог и не рассказывать в деталях. Да, завистники и конкуренты — это реалии его мира, о которых ей самой говорил брат. Его глаза сейчас смотрели на нее с таким упреком и обидой, что ее собственная подозрительность начала казаться ей ужасным, непростительным предательством. Чувство вины, острое и всепоглощающее, захлестнуло ее с головой. Он стоял перед ней — ее жених, человек, построивший для нее дом, осыпающий ее подарками и любовью, а она, вместо благодарности, вручает ему какую-то старую фотографию с анонимным посланием.
«Прости… — прошептала она, опуская голову, чувствуя, как горит от стыда. — Я не знаю, что на меня нашло. Я не должна была… сомневаться в тебе». Он не сказал больше ни слова. Он просто шагнул к ней и заключил ее в крепкие, почти железные объятия. Его руки похлопали ее по спине, жест утешения, который показался ей немного механическим. «Ничего, ничего, — проговорил он чуть свысока, уткнувшись подбородком в ее макушку. — Все хорошо. Я тебя понимаю. Предсвадебное волнение».
Но в тот миг, когда он прижимал ее к себе, она не видела его лица. Она не видела, как его глаза, уткнувшиеся в стену над ее головой, были полны не облегчения, а холодной, расчетливой ярости. Как его челюсти были сжаты до хруста, а губы беззвучно выдохнули не то проклятие, не то угрозу. Зарина сделала свой выбор — поверить ему. Она загнала свои сомнения в самый дальний, темный уголок сознания, придавив их тяжелым камнем доверия и чувства вины. Но заноза, острая и ядовитая, не ушла. Она лишь затаилась, чтобы в самый неподходящий момент вонзиться больнее прежнего.
Глава 8: Канун торжества
Вечер накануне свадьбы, традиционный девичник, должен был стать апофеозом радости и беззаботного веселья. И внешне все именно так и выглядело. Дом Зарины был переполнен гостями до отказа. Шум голосов, смех, залихватские народные песни в исполнении приглашенных музыкантов — все сливалось в один оглушительный, праздничный гул. Воздух был густ и сладок от ароматов жареного мяса, пирогов и восточных сладостей. Столы, накрытые белоснежными скатертями, буквально ломились под тяжестью яств.
Зарина, облаченная в нарядное платье цвета спелой вишни, сидела на почетном месте, окруженная подругами, родственницами, соседками. Она улыбалась, кивала, принимала поздравления и подарки, машинально отвечала на шутки. Но ее улыбка была напряженной, нарисованной, а глаза, словно озера, покрытые тонким льдом, хранили в глубине беспокойную, колышущуюся рябь. Она изо всех сил старалась не думать о фотографии, о той девушке с бездонными глазами, о скомканном лице Али. Она вытесняла эти образы, погружаясь в водоворот праздника, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. «Все объяснимо, все логично, — твердила она себе мысленно. — Нельзя портить такой вечер глупыми подозрениями».
Поздно вечером, когда гуляние было в самом разгаре, с шумом и гамом в дом ввалились Али и его друзья. Их встретили громкими, радостными возгласами, обрушили на них шквал тостов в их честь. Али был галантен и очарователен. Он преподнес Зарине еще один, уже третий по счету за вечер, огромный букет, с игривым поклоном поцеловал ей руку, назвав своей прекрасной невестой. Он с легкостью шутил с гостями, пустился в пляс с ее маленькими двоюродными сестренками, подбрасывая их под потолок под взрывы хохота. Все вокруг только и говорили, что о них: «Какая идеальная пара!», «Какой щедрый и веселый жених!», «Зарине так повезло!». Глядя на него в этот момент, такого открытого и счастливого, Зарина почти, почти убедила себя, что все ее тревоги были наваждением, плодом ее собственного разыгравшегося воображения. Он выглядел таким искренним.
Но праздник, как и все в этом мире, подошел к концу. Гости, уставшие и довольные, начали понемногу расходиться. В доме воцарилась приятная, уставшая разруха. Зарина, помогая матери и теткам заносить с веранды остатки посуды, вышла во двор, чтобы глотнуть свежего ночного воздуха и немного прийти в себя. И тут ее взгляд упал на две фигуры, стоявшие в самом дальнем, темном углу двора, за большим ореховым деревом, где свет из окон почти не достигал. Это были Али и тот самый Рашид, чей голос она слышала в трубке на пикнике. Они не просто беседовали. Они стояли очень близко друг к другу, и Али, понизив голос до сдавленного, страстного шепота, вел очень эмоциональный, напряженный спор. Его лицо, освещенное краем лунного луча, было искажено злобой и нетерпением, он жестикулировал, вонзая указательный палец в грудь Рашида.
Зарина, затаив дыхание, прижалась спиной к шершавой, холодной стене дома, слившись с тенью. Она боялась пошевелиться, боялась дышать.
И вот несколько фраз, произнесенных Али сквозь стиснутые зубы, донеслись до нее с пугающей четкостью: «…Я сказал, послезавтра! Послезавтра все уладится, и ты получишь свои чертовы деньги! Скажи им всем, чтобы не лезли в мое дело и не учили меня жить. Не сейчас. После свадьбы все кардинально изменится, мои позиции укрепятся, и я буду непотопляем».
И тогда Рашид, его голос был тихим, но ядовитым, задал вопрос, от которого у Зарины застыла кровь в жилах: «А она? Ты уверен на все сто, что она не станет проблемой? Ты же сам говорил…»
Али резко, почти отчаянно, махнул рукой, грубо перебивая его. «Не твоя забота! Я все проконтролирую». И, не дав Рашиду договорить, он резко развернулся и быстрыми шагами направился к дому.
Зарина осталась стоять в тени, прижавшись к холодной стене. Ее сердце колотилось с такой бешеной силой, что ей казалось, его стук слышен на весь двор. Слова «после свадьбы все изменится» звучали в ее ушах зловещим, похоронным набатом. Что должно измениться? Какие его «позиции» укрепятся? И самое главное, самое ужасное — почему она, его невеста, его будущая жена, могла бы быть «проблемой»? Все то временное, шаткое успокоение, что она с таким трудом выстроила за день, рухнуло в одно мгновение, рассыпалось в прах. Завтра — день ее свадьбы, день, который должен был стать самым счастливым в ее жизни. А она стояла в темноте, одна, и чувствовала себя не невестой, идущей к алтарю, а приговоренной, которую ведут на эшафот. Глубокая, леденящая тоска наполнила ее сердце, предвещая не радость нового начала, а непроглядную тьму неведомых бед.