День первый
Тропа, узкая и извилистая, как змеиный след, вилась вдоль Слезного ручья. Вода в нем была до того прозрачной, что сквозь нее виднелся каждый камушек на дне, а ее вечное журчание казалось единственной молитвой в настороженной, гнетущей тишине леса. Они шли, не проронив ни слова, бережа силы для предстоящих испытаний. Есения шла впереди, ее поступь была легкой и беззвучной, будто ступала она не по земле, а по облаку; каждым нервом чувствуя верную дорогу. Данила, хотя силы и возвращались к нему с каждым часом, все еще ощущал в мышцах непривычную слабость и ноющую память ран. Стиснув зубы, он неотступно следовал за девушкой, и лишь по учащенному дыханию можно было угадать, какую цену давался ему этот путь.
К вечеру они вышли на небольшую поляну, где ручей, замедляя бег, образовывал тихую, зеркальную заводь. Место это дышало чистотой и покоем, пахло смолистой хвоей и влажной, доброй землей.
-Здесь и остановимся, - сказала Есения, сбрасывая с плеча котомку. - Место сильное, вода чистая.
Пока Данила, превозмогая усталость, собирал хворост для костра, Есения разложила нехитрые припасы: ржаной хлеб, завернутый в чистый холст, кусок копченого сала, несколько сушеных яблок.
-Как раны? - спросила она, протягивая ему ломоть хлеба. - Не беспокоят?
-Ноют малость, - признался Данила, бережно разминая плечо. - Но не в сравнение с тем, что было. Спасибо еще раз… За все.
-Сила возвращается к тебе, - тихо ответила Есения. - Я это вижу. Тебе осталось только поверить в это самому.
Развели невысокий, почти бесшумный костер. Пламя, словно живое существо, лизнуло сухие ветки, осветив их усталые лица. Молчание их стало менее тягостным, наполнившись простым умиротворением совместной трапезы и общим покоем после трудного перехода.
Когда трапеза была окончена, Есения указала на мягкую подушку из мха у самой воды.
-Спи там. Мху здесь много, и земля сухая. Я первая постою на страже.
Данила хотел было возразить, но кивок девушки был так тверд, что он лишь покорно принял заботу. Устроился на ночлег, подложив под голову сверток с одеждой. Сквозь полусон он видел, как Есения сидит у потухающего костра, неподвижная и ясная, как ночная птица на ветке, ее профиль вырисовывался на фоне темнеющего леса. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сон сомкнул его веки, — это легкое, почти невесомое прикосновение ее ладони к своему лбу, словно проверяя жар, и тихий шепот: «Спи. Завтра дорога дальняя.»
День второй
Их разбудили первые лучи солнца, золотившие макушки сосен и разгонявшие ночную прохладу. Воздух был свеж и чист, пах влажной землей и медом дикого вереска. Есения, уже вернувшаяся с ручья с полным медным котелком, разводила новый, утренний огонь.
-Погода благоволит нам, - сказала она, замечая, что Данила проснулся. - День будет ясным.
На завтрак она заварила крепкий травяной чай с душицей и мятой, его аромат мгновенно разогнал остатки сна. Запивали им тот же хлеб с салом, но после ночного отдыха и эта простая пища казалась невероятно вкусной . Данила, к своему удивлению, почувствовал, как по телу разливается давно забытая бодрость, а вчерашняя слабость отступает, словно ее и не бывало.
-Ну что, кузнец, - Есения улыбнулась, тушила костер и закидывала котомку за спину. - Готова твоя сталь к новому дню?
-Готова, - уверенно кивнул он, поднимаясь во весь свой богатырский рост. — Веди!
Они двинулись в путь, едва солнце полностью поднялось над лесом. Тропа, просохшая за ночь, была мягкой под ногами. Ветра не было, и лишь высоко в небе плыли редкие облака, отбрасывая на землю бегущие тени. Шли они быстрее, чем накануне; и молчание между ними уже не было тягостным, а наполнялось общим, сосредоточенным ожиданием. Лес понемногу менялся, становился глуше, деревья — старше и величественней.
К сумеркам они достигли цели своего дневного перехода - старого капища, приютившегося у подножия дуба-исполина, чьи ветви казались кованными из бронзы самими богами. Воздух здесь был густым, насыщенным древней, дремавшей силой, от которой слегка звенело в ушах. Есения, не спеша, окурила пространство горьковатой полынью, а Данила, собравшись с силами, расчистил от мха и палого листа центральный камень-алтарь.
Устроившись на ночлег у подножия великана, они невольно разговорились. Данила, глядя на россыпи звезд, робко пробивавшихся сквозь черную листву, рассказывал о своем детстве в Высоком — о том, как гонял с мальчишками тряпичный мяч, как тайком лазил за спелыми яблоками в соседский сад, как отец впервые доверил ему подержать тяжелый молот у раскаленной докрасна наковальни.
-А у тебя? — спросил он наконец, поворачиваясь к Есении. — Каким оно было, твое детство? Здесь, в лесу, с Марфой?
Есения улыбнулась, и в сгущавшихся сумерках лицо ее стало мягче, моложе.
-Играла с котом Васькой. Училась различать травы не по виду, а по запаху и шепоту. Баба… Марфа рассказывала сказки. Не про царевичей, а про леших да водяных, про то, как береза с осиной поспорили, чьи сережки краше. И учила слушать. Слушать лес, ветер, землю. Говорила, что в тишине — самая важная правда.
Они говорили неспешно, и в этих простых, тихих воспоминаниях было что-то целительное, что на время отгоняло холодную тень предстоящего, согревая душу простым человеческим теплом.
День третий
К полудню третьего дня тропа повела их вверх, на поросший молодым ельником холм, и с его вершины перед ними, как на ладони, открылась деревня Высокое.
С первого взгляда все казалось… обычным, даже обманчиво мирным. Избы стояли крепкие, под резными наличниками, некоторые крыты свежей дранкой. В огородах виднелись аккуратные, хоть и поредевшие грядки. Дымок, ленивый и тонкий, поднимался из двух-трех труб. Но чем дольше они вглядывались, тем явственнее проступала жуткая, неестественная странность. На единственной улице не было видно ни души. Ни стариков на завалинках, ни женщин у колодцев с коромыслами. И - что било в глаза сильнее всего - ни одного ребенка. Ни задорного смеха, ни окликов, никого, кто гонял бы по пыльной дороге самодельный обруч или цветной мячик. Деревня лежала в гнетущей, мертвенной тишине, словно вымершая, опустевшая до последней души.
Они молча спустились с холма и ступили на деревенскую улицу. Воздух здесь был холоднее, чем в лесу, хотя день стоял теплый, почти летний. И в этой внезапной прохладе таилась не физическая стужа, а какая-то душевная, пронизывающая до костей. От темных окон, от наглухо затворенных ворот веяло не просто отчуждением, а спрессованной, немой злобой, будто каждый двор, каждая щель в бревнах затаили на весь белый свет свою черную, невысказанную обиду.
Они дошли до края деревни, где стояла покривившаяся, но еще крепкая заимка Данилы. Вошли внутрь. Пахло пылью, затхлостью и холодом очага, но крыша не текла, давая надежду на ночлег.
-Заночуем здесь, - тихо, почти шепотом, сказал Данила, и в его голосе прозвучала не тревога, а тяжелая решимость. - Завтра… завтра все и начнется.»
Есения молча кивнула, ее пристальный взгляд утонул в маленьком, запыленном окошке, за которым лежала безлюдная, больная улица. Они в Высоком. И тишина, встретившая их, была куда страшнее любого враждебного крика.
Продолжение будет здесь