Глава 1. Сообщение из прошлого
Заявка на восстановление старых школьных фотографий пришла в библиотечный архив в середине октября. Я перелистывала пожелтевшие альбомы выпуска 2008 года, когда увидела его — Максима Королёва, нашего класса. Тот самый, который сидел у окна и рисовал в тетрадях комиксы вместо конспектов.
«А ведь он был красивым», — подумала я, разглядывая лицо семнадцатилетнего парня с непослушными тёмными волосами. Красивым и далёким. Мы почти не общались — я была отличницей и активисткой, он — тихим мечтателем со скетчбуком.
Вечером, сидя на кухне с остывшим чаем, я набрала его имя во ВКонтакте. Просто так. От скуки. Игорь спал на диване перед включённым телевизором — как обычно. Дети давно угомонились. В доме стояла та особенная тишина, которая не успокаивает, а давит на грудь.
Максим ответил через пять минут.
«Вера Соколова? Верунчик из нашего 11-Б? Ничего себе. Сколько лет, сколько зим».
Верунчик. Никто не называл меня так уже лет пятнадцать. Я улыбнулась экрану ноутбука.
Мы переписывались до двух ночи. Он вспоминал, как я выступала на олимпиаде по литературе и читала наизусть Цветаеву — оказывается, он тогда сидел в зале. Я не знала. Он рассказал, что развёлся два года назад, работает на себя, создаёт логотипы и иллюстрации для детских книг.
«А ты? — написал он. — Счастлива?»
Пальцы зависли над клавиатурой. В соседней комнате Игорь всхрапнул, перевернулся. Телевизор гудел рекламой стирального порошка.
«Да», — набрала я и тут же стёрла.
«Не знаю», — написала вместо этого.
Утром, провожая детей в школу и сад, я чувствовала себя странно. Будто у меня появилась тайна. Маленькая, безобидная, но моя собственная. Первая за много лет.
За завтраком Игорь пролистывал телефон, жуя бутерброд.
— Слушай, а ты помнишь, у нас в школе был парень, который рисовал? — спросила я.
— М-м-м, — пробурчал он, не поднимая глаз. — Слушай, сегодня поздно буду. Совещание с поставщиками.
Я кивнула. Он не услышал моего вопроса. Он никогда не слышал.
В обед Максим прислал фотографию — свою работу, обложку для сказки про лисёнка. Яркую, тёплую, живую.
«Красиво», — написала я.
«Ты красивая, — ответил он. — Посмотрел твои фото. Время тебя только украсило».
Сердце екнуло. Глупо. По-детски глупо. Но приятно.
В тот вечер мы снова переписывались допоздна. Он спрашивал, какую музыку я слушаю, что читаю, о чём мечтаю. Простые вопросы, на которые никто не спрашивал ответов уже так давно.
Я не заметила, как экран телефона стал мне нужнее, чем всё остальное.
Глава 2. Неосторожность в ноябре
Ноябрь пришёл с мокрым снегом и серьёзными холодами. Я стала выходить из дома чаще — под предлогом работы в архиве, посещения библиотечных конференций, которых на самом деле не было. Игорь не заметил. Он перестал замечать что-то со мной лет пять назад.
Встреча с Максимом была случайной, но предрешённой. Он предложил встретиться в кафе «Артель» на улице Октябрьской, и я согласилась с той лёгкостью, которая меня испугала. Как будто я уже приняла это решение давно, просто не сознавала.
Кафе пахло корицей и свежеиспечённым хлебом. Он сидел у окна, рисовал что-то в маленьком блокноте. Когда я подошла, он поднял голову, и в его глазах появилось такое выражение — будто он ждал именно меня, как ждёшь чего-то важного.
«Ты пришла», — сказал он просто.
Мы говорили два часа. Он рассказал о разводе — холодной, безличной процедуре, о том, как сложно живётся одному в квартире, которая раньше была полна жизни. О том, что фриланс даёт свободу, но отнимает ощущение опоры. Я рассказала о библиотеке, о детях, о том, как я люблю их, но иногда просыпаюсь в четыре утра и задыхаюсь от неправильности своей жизни.
Максим слушал так, как слушают люди, которые хотят понять. Его карие глаза не отводились от моего лица. Он замечал мелочи — то, что я нервничаю, теребя край рукава, что моя левая бровь немного выше правой, что я улыбаюсь грустно.
Когда мы вышли из кафе, первый снег липко прилипал к лицу. Максим прошёл со мной три квартала. Мы шли медленно, хотя мне нужно было спешить — забирать детей из сада.
«Когда мы встретимся снова?» — спросил он, когда мы остановились у перекрёстка.
Я знала, что не должна отвечать. Я знала, что это момент, когда всё может остановиться, если я скажу нет. Но я сказала:
«Завтра. Я найду время».
Ночью Игорь лежал спиной ко мне. Я лежала в темноте и слышала его дыхание — спокойное, размеренное, чужое. Рядом со мной лежал незнакомец, которого я знаю шестнадцать лет и с которым у меня двое детей.
Я думала о том, как Максим смотрел на меня. Как будто я была интересна.
На следующий день мы встретились в его мастерской — небольшой комнате в доме на проспекте Независимости, где стояли два монитора, полки с книгами об искусстве, висели его работы. Когда я вошла, я почувствовала запах его — что-то лёгкое, древесное, незнакомое. Запах другой жизни.
«Чай? Кофе?» — спросил он, как будто я пришла не туда, куда мы оба знали, что я пришла.
Мы сидели на старом диване с пятнами краски. Он показывал мне свои работы, рассказывал о каждой. О клиенте, который заказал иллюстрацию к сказке про волшебный лес. О конкурсе, где его работа едва не выиграла. О том, как он мечтает когда-нибудь издать собственную книгу.
Я слушала и понимала: он рассказывает мне о самом важном для него. Это было не просто свидание. Это была исповедь.
Когда я встала, чтобы уходить, он поймал мою руку. Просто поймал и поднёс ко рту. Поцеловал тыльную сторону ладони. Ничего больше. Но в этом жесте было больше, чем в сотне объятий.
На улице, ехав на маршрутке домой, я смотрела на отражение в окне и не узнавала себя. На меня смотрела женщина с горящими глазами, с влажными губами, с телом, которое помнило чужое прикосновение.
Дочь встретила меня расцеломуди, припрыгивая.
— Мама, мама, я получила пятёрку по русскому!
Я обняла её, вдыхая запах её волос — обычный, близкий, живой. И почувствовала в груди боль, острую и холодную.
Игорь пришёл в девять вечера, как обычно. Как всегда. Зарядка от телефона, ужин, душ, телевизор.
Я сидела рядом с ним на диване, и он не видел меня. Не видел, что я была в другом месте, с другим человеком, что я предала его. Не видел, что я люблю его за это — за то, что он не видит. Потому что это значит, что я могу быть свободна.
Это была логика, которая была неправильной, но я уже не могла её остановить.
Глава 3. Ложь становится привычкой
Декабрь наступил внезапно, как снежный обвал. Я уже не считала встречи — они случались два, три раза в неделю. Я врала легко и убедительно. Врала про переработки в библиотеке, про срочные заказы архивных документов, про встречи с директором по поводу новых грантов. Игорь кивал, не слушая.
Максим занимал всё больше места в моей жизни. Не физического — этого было немного. Но ментального. Я проверяла телефон первым делом с утра. На работе я отвлекалась среди каталогов, представляя его руки. Ночью я лежала без сна, обдумывая каждое его слово, каждый взгляд.
Мы не спали вместе. Это было странно и мучительно. Максим целовал мне шею, прессовал мою руку к своей груди, шептал, что я красивая, что он давно ждал этого момента, что я изменила его жизнь. Но дальше не шло. Будто он боялся что-то сломать. Или знал, что это будет точка невозврата.
«Оставь его», — однажды сказал Максим, когда мы лежали на его диване, и я смотрела на трещину в потолке.
Я не ответила. Не могла.
«Серьёзно, Вера. Оставь Игоря. Приходи ко мне. Навсегда».
Я села, поправляя блузку.
«У нас есть дети».
«Я знаю», — сказал он. — «И что? Ты можешь видеться с ними. Дети привыкают. Это больнее в начале».
Я смотрела на него — на его молодое лицо, на его уверенность, на его неопытность в деле разрушения жизней. И почувствовала, что он абсолютно серьёзен. Что он уже представил нас с ним вместе, представил, как мы будем ходить в ресторан по выходным, как я переберусь к нему в его трёхкомнатную квартиру, и всё будет просто и красиво.
«Не могу», — сказала я.
«Почему?» — спросил он, и в его голосе появилось что-то обидчивое, детское.
Я не знала, почему. Или знала слишком хорошо.
Дома 5 декабря произошло то, что я боялась и одновременно ждала. Сын заболел. Температура, кашель, слёзы. Я не могла уходить — нужно было сидеть с ним, ставить компрессы, давать лекарства. Максим писал сообщения каждый час. Я не отвечала. Игорь, впервые за долгое время, остался дома вместо работы. Сидел на диване в спальне, смотрел, как я ухаживаю за сыном. Смотрел молча.
На третий день болезни, когда мальчик уснул, Игорь сказал:
«Ты в него влюблена».
Это было не вопросом. Я спросила, откуда он знает. Он ответил:
«Вера, я не слепой. Я слепой, но не настолько».
Я ожидала гнева. Крика. Он же просто встал и вышел. Вернулся в свой кабинет. Закрыл дверь.
Ночью я отправила Максиму сообщение: «Не пиши больше. Всё кончено».
Секунду спустя телефон завибрировал.
«Что случилось?»
«Ничего. Я просто не могу».
«Не можешь или не хочешь?»
Я выключила телефон.
На следующий день я делала вид, что была больна. Лежала в кровати, слушала, как Игорь ходит по дому, как дети завтракают, как за окном идёт снег. На коровий манер монотонный стук лед о стекло.
Я понимала, что произошло. Что я приняла решение. Не словами — словами я всё ещё могла врать себе. Но телом. Отключением от телефона. Отказом видеть Максима.
Потому что в это же время я поняла что-то очень важное: я не люблю Максима. Я люблю идею о себе, которую он мне предложил. Идею о женщине, которая интересна, желанна, видима. Но это была не я. Это была актриса, которую я играла два месяца.
Настоящая я лежала в кровати рядом с человеком, который пятнадцать лет держит меня за руку в темноте. С человеком, который смотрит телевизор, потому что так проще, чем думать. С человеком, который тоже потерялся где-то на дороге, и я была его единственным ориентиром, даже если я этого не знала.
На четвёртый день Максим приехал к библиотеке. Я вышла на холод и сказала:
«Забудь обо мне. Пожалуйста».
Его глаза наполнились слезами.
«Ты меня используешь», — сказал я. — «Ты используешь меня, чтобы забыть о своей разбитой жизни. А я использую тебя, чтобы забыть о своей. Это не любовь. Это две маски, которые смотрят друг на друга».
Он молчал. Я развернулась и ушла.
Телефон я включила через час. Двадцать три сообщения.
Я удалила его из контактов.
Глава 4. Цена молчания
Игорь не говорил со мной две недели. Мы жили в одной квартире, ели за одним столом, спали в одной кровати — но молчание было громче, чем любые крики.
Я ждала, что он спросит. Что он потребует объяснений. Но он ничего не требовал. Просто смотрел мимо меня, когда разговаривал с детьми. Когда я готовила ужин, он ел молча. Когда я касалась его плеча, он вздрагивал, как от электрического удара.
В такие моменты я понимала, что разрушила не просто нашу жизнь. Я разрушила его веру в то, что он знает мою. Что он знает, кто я такая. И он был прав — он не знал. Я сама не знала.
Дочь спросила меня: «Мама, папа почему на нас сердится?»
Я ответила: «Папа никого не любит». Это была полуправда.
По ночам я слышала, как Игорь ходит по квартире. Как открывает холодильник в три часа ночи и просто стоит там, в свете лампочки. Как заходит в комнату детей и смотрит на них. Как возвращается в спальню и ложится спиной к стене, максимально далеко от меня.
Я хотела сказать ему: «Это было не то, что ты думаешь». Хотела объяснить про невидимость, про усталость, про ощущение, что я умираю живой. Но слова были бесполезны. Потому что факт оставался фактом: я выбрала другого человека. Пусть ненадолго. Пусть это было глупо и больше похоже на сон. Но я выбрала.
На третью неделю я обнаружила, что Игорь открыл мой ноутбук.
Он оставил его на кухонном столе, и я сразу поняла — он смотрел мою переписку. Мою переписку с Максимом. Все сообщения, которые я думала удалить. Которые были ещё там, в истории.
Я почувствовала, как холодеет кровь. Не потому, что он узнал — он уже знал. А потому, что он прочитал мои слова. Мои самые интимные, самые глупые, самые срамные слова.
Когда вечером он пришёл домой, я спросила:
«Ты читал?»
«Да», — сказал он спокойно.
«И?»
«И ничего». Он снял куртку. — «Что ты от меня хочешь? Ударить тебя? Уйти? Простить?»
Я молчала.
«Я не знаю, что делать, Вера. Я прожил с тобой пятнадцать лет. Я думал, я знаю тебя. Но оказывается, рядом со мной живёт совершенно чужая мне женщина, которая».
Он замолчал. Повернулся ко мне.
«Дело не в нём. Я понимаю это. Дело не в Максиме, не в его рисунках и его внимании. Дело в том, что я был так занят, так погружен в работу, что я забыл, что ты есть. Что ты человек. Что тебе нужна не квартира и не деньги на продукты. Тебе нужно, чтобы кто-то помнил, что ты существуешь».
Слёзы потекли по его щекам. Игорь никогда не плакал при мне.
«Я не могу это исправить, — сказал он. — Я не знаю, как это исправить. Но я могу попробовать. Если ты хочешь».
Я смотрела на него и не узнавала. Это был не мой хладный, вечно занятый муж. Это был испуганный человек, который понял, что может потерять всё.
«Мне нужно на сеанс к психологу, — сказал я вместо ответа. — Мне нужно понять, почему я это сделала. Я не знаю, кто я».
«Мне тоже нужно, — ответил он. — Может быть, вместе?»
Я кивнула.
На следующий день я отправила Максиму последнее сообщение: «Мне жаль. За всё. Ты достойный человек, но это была моя ошибка. Прошу, не пиши больше».
Я не ждала ответа. И его не было.
Но перед Новым годом, когда я клала ёлочные игрушки в коробку, я нашла стикер, который он оставил мне в библиотеке. Маленький рисунок — две фигурки, стоящие спиной друг к другу под снегом.
На обороте текст: «Когда-нибудь ты поймёшь, что я был прав. Что ты могла быть счастлива. Жаль, что ты выбрала удобство вместо счастья».
Я положила стикер в карман и больше его не доставала.
Игорь начал приходить домой раньше. Мы ходили на сеансы к психологу — сначала отдельно, потом вместе. Было больно. Было стыдно. Но это был другой вид боли — исцеляющий, а не разрушающий.
Он спросил меня, почему я не ушла, если всё было так ужасно.
«Потому что я трусиха, — ответила я. — Потому что мне страшно. Потому что я люблю детей больше, чем люблю себя. Потому что я люблю тебя, даже когда я тебя ненавижу».
На сеансе психолог сказала мне: «Вы попытались убежать от себя через другого человека. Но внутри неё вы всё равно остались собой».
Это была простая истина. Но я понимала её только теперь.
Глава 5. Момент истины
Все начало разваливаться в субботу, 15 января, когда дочь открыла мой ноутбук.
Я была на кухне, готовила омлет. Игорь читал газету. Дети смотрели мультфильмы в гостиной. Это был обычный день — не лучше, не хуже других. День, когда я думала, что кризис позади. Что мы начинаем заново.
Дочь вбежала на кухню с горящими глазами.
«Мама! Мне нужен ноутбук для проекта. Он в спальне?»
Я кивнула, не задумываясь. Игорь поднял голову от газеты.
Через пять минут она вернулась.
«Мама, там открыта какая-то страница. Я не знаю, как её закрыть».
Я вышла в спальню. На экране была наша переписка с Максимом. Вся. С самого начала. Все его сообщения о том, как я красивая. Все мои сообщения, где я жаловалась на Игоря. Все наши встречи, описанные в деталях.
Сердце упало.
Я быстро закрыла ноутбук, но было уже поздно. Дочь смотрела на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Смешение любопытства, смущения и того, что взрослые называют интуицией.
«Это что? — спросила она. — Это плохое письмо?»
«Нет, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Это просто старое письмо. От одного человека. Который больше не пишет».
Но она уже вернулась в гостиную, и я услышала, как она говорит Игорю:
«Папа, мама тут кому-то писала очень много писем».
Игорь встал. Я видела, как его челюсть сжалась. Как он прошёл в спальню и посмотрел на закрытый ноутбук, потом на меня.
Дети почувствовали перемену в воздухе. Сын спросил:
«Папа, ты сердишься?»
«Нет, малыш, — ответил Игорь. — Папа просто устал».
Но это была ложь.
Ночью, когда дети заснули, Игорь сидел в гостиной в полной темноте. Только экран телефона светил его лицо. Я стояла в дверях и смотрела на него.
«Скажи что-нибудь, — попросила я. — Кричи. Оскорбляй. Но не сиди так».
«Я пересматриваю свои варианты, — сказал он спокойно. — Я думаю, мне нужно нанять адвоката. Я думаю, что я хочу опеку над детьми. Я думаю, что я ошибался, когда прощал тебя. Что я был слишком мягким».
Слова были острые, как стёкла.
«Игорь, пожалуйста. Это было месяц назад. Я уже всё закончила. Я с тобой. Я».
«Ты с ней? — спросил он. — Давай посчитаем, сколько дней прошло. Декабрь, январь. Два месяца. Два месяца ты мне врала, целовала мне щеку, ложилась спать рядом, и в это время ты была с ним. Два месяца, Вера».
«Я знаю».
«Нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, что я чувствовал, когда читал ваши сообщения. Что я был в командировке, а ты была с ним. Что я звонил тебе, и ты говорила мне, что любишь меня, а потом вешала трубку и шла к нему».
Его голос дрожал.
«Я не знал, кем я был для тебя. Я подумал, может быть, я был просто функцией. Может быть, я был тем, кто платит счета. Тем, кто водит детей в школу. Тем, кого можно обманывать».
Я хотела сказать, что это не так. Но это было именно так. Частично. Какая-то часть меня действительно смотрела на него как на функцию. И это было ужасно.
«Что ты хочешь? — спросила я. — Расставания?»
Он долго молчал.
«Я хочу, чтобы я смог тебе доверять. Я хочу, чтобы я не проверял твой телефон каждый день. Я хочу, чтобы я смог спать спокойно. Я хочу, чтобы эта боль ушла».
«Она уйдёт, — сказала я. — Дай мне время».
«Я дал тебе время. А ты мне врала».
Я села рядом с ним, и он не отстранился. Просто сидел, глядя в экран телефона, и не двигался.
На следующий день он ушёл на работу, но не вернулся вечером. Вернулся только ночью, когда я уже спала. Я слышала, как он ложится на диван в гостиной.
Так началась наша новая жизнь после разоблачения. Жизнь, где каждый вздох был укором. Где каждый мой поступок интерпретировался как предательство. Где я пыталась загладить вину, но вина только росла.
Психолог сказала, что это нормальный процесс. Что восстановление доверия требует времени. Что мне нужно быть честной, открытой, уязвимой.
Но я не знала, как быть уязвимой перед человеком, который смотрит на тебя как на врага.
Потому что я сама создала этого врага.
Глава 6. То, что остаётся
Февраль был месяцем молчания. Настоящего, тяжёлого, давящего молчания, которое никогда не бывает пустым.
Игорь не уходил. Это было важно. Он оставался в квартире, но жил в ней как в отеле — в отдельной комнате, с отдельными чашками для чая, с отдельными полотенцами. Я пыталась его коснуться, и он вздрагивал. Я готовила его любимые блюда, и он ел молча. Я говорила ему, что я люблю его, и он смотрел на меня с выражением, которое было хуже гнева.
Дети почувствовали. Дочь спрашивала, почему папа спит в другой комнате. Я врала, что у папы болит спина. Сын, младший, просто стал более тихим, более осторожным. Он научился не звать громко, не требовать внимания, не быть заметным.
Я посмотрела на своего сына и поняла, что передала ему своё главное умение — быть невидимым.
В середине февраля, в день Святого Валентина, я оставила Игорю письмо. Написанное от руки, что-то, к чему он не мог не прикоснуться.
Я писала о том, что я не жду прощения. Что я понимаю его боль. Что я понимаю, что я его ранила. Что я буду жить с этим знанием всю жизнь. Что я не ищу способ избежать последствий. Я их принимаю.
Но я писала ещё о том, что я всё ещё люблю его. Что я люблю его не потому, что мне нужно, чтобы он остался. Не потому, что мне страшно быть одной. Я люблю его потому, что за пятнадцать лет он стал частью моей ДНК. Что мои дети — это часть его. Что я не могу себя представить в мире, где его нет.
Письмо было длинным. Я писала часы.
Когда я положила его на его подушку, я не знала, что будет дальше.
Он вернулся домой в семь вечера. Я слышала, как он открыл спальню. Как он дышал, читая письмо. Потом долгое молчание.
Когда он вышел, глаза у него были красные.
«Мне нужно, чтобы ты пошла к психологу одна, — сказал он. — Не вместе со мной. Одна. Каждую неделю. Я хочу, чтобы ты поняла, что именно с тобой не так. Почему ты сбежала ко мне вместо того, чтобы столкнуться с собой».
«Хорошо, — сказала я. — Я согласна».
«И я хочу, чтобы ты оставила свой телефон всегда открытым. Не потому, что я хочу тебя контролировать. Потому что это условие восстановления доверия».
«Хорошо».
«Ты больше не будешь врать, даже по мелочам. Никаких "я была в библиотеке", если ты была дома. Никаких "я не видела его", если вы случайно встретились. Никаких».
Я кивнула.
«И я хочу, чтобы ты знала, что я не обещаю остаться. Я буду пробовать. Но я не знаю, смогу ли я тебе когда-нибудь доверять так, как раньше. Часть меня может быть мертва навсегда».
Слёзы текли по моему лицу.
«Спасибо, — сказала я. — Спасибо, что ты остаёшься».
«Я остаюсь для детей, — ответил он холодно. — И для себя. Потому что я хочу хотя бы попробовать».
Он ушёл в свою комнату.
Месяц спустя, в середине марта, началось настоящее исцеление. Не потому, что Игорь простил. Он не простил. И я не ожидала, что простит. Но началось что-то другое — началась ответственность.
Я ходила к психологу и медленно, болезненно, начала раскапывать корни. Оказалось, что я боялась быть видимой с детства. Что моя мать была холодна, и я научилась исчезать, чтобы не беспокоить. Что я вышла замуж за человека, похожего на мою мать — вечно занятого, вечно отсутствующего. Что я воспроизводила свою травму, потому что это было единственное, что я знала.
Максим был не любовью. Он был восстанием. Он был попыткой быть видимой. Но я была видима так же, как актриса видима в зеркале — не по-настоящему. Это было отражение, а не существование.
Я начала медленно меняться. Я записалась на танцы. Я начала писать. Я начала говорить Игорю о том, что я чувствую, вместо того, чтобы молчать. Было ужасно неудобно. Было страшно. Но это было честно.
Игорь тоже менялся. Он начал приходить домой раньше. Мы ходили вместе на сеансы. Он рассказал мне о своих страхах — что он недостаточно хороший, что он боялся потерять нас, что он прячется в работе, потому что дома чувствует себя незначительным.
Когда я услышала это, я поняла: мы оба были невидимы. Мы оба прятались. Только он прятался в работе, а я — в безличности материнства и супружества.
Однажды, в апреле, когда за окном начал таять снег, Игорь сказал:
«Я думал о том, чтобы уйти. Много раз. Но потом я понял, что если я уйду, я повторю то же самое со следующей женщиной. Потому что проблема не в тебе. Проблема во мне. В том, что я не знаю, как любить. Как быть с человеком, а не просто жить в одной квартире».
Я слушала.
«И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть, — продолжил он. — Но я решил попробовать помнить по-другому. Не как боль, а как урок. Как звонок будильника, который нас разбудил».
Мы лежали в нашей кровати. Впервые за четыре месяца он лежал рядом со мной, не отворачиваясь. Я положила руку на его грудь и услышала его сердцебиение — живое, настоящее, всё ещё колеблющееся.
«Я не знаю, как это будет дальше, — сказал я. — Я не знаю, будем ли мы счастливы».
«Счастье переглянулось, — ответил Игорь. — Но мы можем быть честными. Видимыми друг другу. Это больше, чем было».
На следующий день я удалила все сообщения с Максимом. Не потому, что я пыталась стереть прошлое — прошлое не стирается. Я удалила их потому, что они мне больше не принадлежали. Они были частью истории о той Вере, которая сбежала от себя. Но теперь я была здесь.
Игорь открыл дверь спальни и остался. Он не спешил. Мы оба не спешили. Время двигалось медленно, как таяние льда за окном.
Я смотрела на его лицо в полумраке и видела всё — его боль, его страх, его попытку остаться. И я видела себя — не отражение в чужих глазах, а реальную, неидеальную, ломанную женщину, которая выбирает остаться.
Не потому, что это легко. Потому, что это правда.
В мае дети попросили, может ли папа спать с нами в одной комнате. Игорь и я переглянулись и кивнули.
Когда дочь уснула, положив голову ему на плечо, Игорь прошептал:
«Спасибо, что остались».
Я не знаю, простит ли он меня когда-нибудь полностью. Я не знаю, будет ли боль когда-нибудь полностью уходить. Но я знаю, что мы оба выбрали остаться в этой комнате, в этой жизни, в этом браке, который был разбит, но ещё был жив.
И это было больше, чем я могла ожидать. Это было всё, что было нужно.