Рассказ
Как мы собрали из хлама скутер и я уехал из прошлой жизни.
Георгию его имя не нравилось.
— Ну что за Гоша, — ворчал он в детстве. — Не имя, а кликуха учителя ОБЖ.
Во дворе его дразнили «дед», «маршал», «Георгий Победоносец», и он морщился, будто ему лимон в рот сунули. Но отец каждый раз выдержанно улыбался и объяснял, как будто первый раз:
— Сын, Георгий — это не про «деда». Это про человека, который не отступает. Я тебя в честь Жукова назвал, чтоб ты помнил: история — это не даты, а характер.
Отец вообще был слегка больным на голову в лучшем смысле: книги про войну, схемы наступлений, карты, стрелочки цветными ручками. Вечером садились за стол, отец открывал толстый том:
— Смотри, Георгий, вот здесь наши танки пошли, а немцы думали, что всё под контролем. История — это когда кто-то решил «а пойду-ка я не туда, куда от меня ждут».
Георгий слушал, кивал, делал вид, что ему так же интересно, как отцу. На самом деле его больше притягивали не стрелочки, а сами машины: танки, грузовики, мотоциклы. Вся эта бешеная железная живность, которая ревёт, дышит бензином и несётся вперёд.
До той ночи его жизнь была прямой линией: школа, друзья, город, отцовские истории, мамины котлеты. И было ощущение, что всё это надёжно, как кирпичная стена.
Перестрелка эту стену сломала.
Память держала только вспышки: мамина рука, лежащая на спинке сиденья; какой-то чёрный джип сбоку; хлопки — сначала непонятные, потом слишком понятные; папа, резко замолкший на полуслове. Машина, дёргающаяся как раненный зверь. Запах пороха вперемешку с бензином.
Потом — больница, белый потолок, нескончаемый шёпот вокруг. И в один момент фраза врача, сказанная куда-то в сторону, но попавшая в него, как пуля:
— Родители не выжили, — сказал врач, не глядя ему в глаза.
В этот момент внутри у Георгия что-то щёлкнуло и выключилось. Ни слёз, ни истерики — просто огромная пустота.
История с детдомом пролетела где-то за стеной. Словечки: «интернат», «оформление», «опекунство» — звучали будто по радио в соседней палате. А потом в дверях появилась бабушка. Маленькая, с седеющими волосами, с сумкой, из которой пахло яблоками и какой-то надеждой.
Она села на край кровати, взяла его за руку неожиданно крепко:
— Георгий, слушай сюда. Ты мой. Я тебя никому не отдам. Хоть они тут все бумагами завалятся.
Тут его прорвало. Значит, ещё не всё выключилось.
…Село встретило его пылью, петухами и такой ночной тишиной, что слышно, как в огороде картошка растёт. Интернет появлялся короткими вспышками, как НЛО: промелькнул значок сети — и опять пропал, будто передумал.
Первый день в сельской школе был как допрос с пристрастием. В класс вошёл — и почувствовал, как на нём повисло два десятка взглядов. Учительница сказала что-то приветственное, но ребят интересовало другое.
— Из города он, — шепнул кто-то.
— Белоручка, небось, — хмыкнул другой.
— Маменькин сынок, — добавил третий, самый смелый.
После уроков у школы его уже ждали. Троица: жилистый Колька, толстый Федька и рыжий, наглый, как дворовый кот, Вовка.
— Ну что, Гео-о-оргий, — протянул Вовка, растягивая имя как резину. — Маршал Жуков собственной персоной. Ты, говорят, городской?
— Ну, из города, — пожал плечами Георгий. — А что?
— А то, — Вовка шагнул ближе и ткнул пальцем в его чистые кроссовки, — что мы тут в грязи живём, а он в белых туфельках. У нас руки работают, а у него, небось, только по экрану шлёпаются.
Георгий попытался пройти мимо:
— Отстань, а? Я никого не трогаю.
— Вообще-то, — спокойно сказал Вовка, — у нас так не принято. Новый сначала должен показать, что не тряпка. Иначе — гуляй отдельно.
Колька с Федькой встали полукругом. Георгий почувствовал знакомое тяжёлое чувство в груди: вот оно, «после». До — были родители, дом, двор. После — чужие глаза и обязательный экзамен на выживание.
— Не хочу с вами драться, — сказал он. — У меня и так…
— Ой, началось, — перебил Вовка. — Сложная судьба, трагическая биография. Мы тут тоже не в санатории выросли.Потом всё случилось быстро. Кто-то толкнул, он споткнулся, во вкусе воздуха появился пыльный песок. Георгий махнул в ответ — получилось неуклюже, по-детски, но кулак всё-таки зацепил Вовку по губе. Тот от неожиданности присел, потом зыркнул так, что стало ясно: с этого момента мир точно не станет проще.
Они покатались по земле, обменялись ударами — неловкими, но искренними. В итоге их разняли старшеклассники, кто-то ржал, кто-то свистел. Вовка вытер кровь с губы, посмотрел на Георгия пристально и коротко сказал:
— Ладно, маршал. Не тряпка. Но в нашу компанию — всё равно мимо. У нас свои на двух колёсах. Ты пока на двух ногах походи.
Так и пошло. Скутерная «элита» двора гоняла по улице, поднимая пыль и самооценку. Георгий смотрел из-за забора: будто всё детство на той стороне дороги осталось.
У него была своя давняя слабость — техника. Всё, что двигалось, гудело, крутилось, занимало в голове больше места, чем люди. Но купить хоть самый убитый скутер — из области фантастики. Бабушкина пенсия, сиротские деньги — это про хлеб, картошку и максимум новые кроссовки раз в год.
— Ничего, — пытался он себя убеждать. — Живут же люди без моторов. Не умрут.
Тело соглашалось, душа — нет.
Однажды, когда он опять стоял у забора и с почти болезненным вниманием разглядывал двигатель Вовкиного скутера, за спиной раздался хрипловатый бас:
— Ты, маршал, его взглядом завести пытаешься или всё-таки руками когда-нибудь захочешь?
Георгий обернулся.
Перед ним стоял дядя Гриша. На нём был вечный замасленный ватник какого-то неопределимого, но всегда грязного цвета. Лицо — морщинистое, с вечной полузлостью, как у человека, которому мир задолжал, но так и не вернул. А главное — руки. Огромные, как две лопаты, пальцы — толстые, с набухшими суставами, кожа тёмная от масла, потрескавшаяся. Кулаком таким можно было не стучать в дверь, а сразу выносить коробку передач.
Эти руки были созданы, чтобы поднимать мотор целиком, но никак не ковыряться с мелкими винтиками. Стоило дяде Грише ухватить крошечную гайку, она тут же выскакивала и укатывалась в самый дальний угол, как будто спасалась бегством.
— Нравится техника? — спросил он, щурясь.
— Нравится, — честно сказал Георгий. — С самого детства. Только… — он развёл руками, — бумажник со мной это увлечение не разделяет.
— Бумажник — существо трусливое, — философски заметил дядя Гриша. — Боится дыр. Ладно, маршал, пошли в мой храм железа. Посмотрим, что нам там бог прогресса оставил.
Сарай дяди Гриши оказался не сараем, а музеем ржавого, но гордого металла. Полки, заваленные железом, коробки с болтами, шестерни, рамы, колёса. В углу — куча когда-то бывших техникой вещей.
— Вот, — дядя Гриша ткнул в полуразобранный скелет мопеда. — Был у меня старичок. Верный, заводился даже в минус тридцать, пока я дурью маюсь со своей жизнью. Потом стал сыпаться, я его по частям разодрал, а выбросить рука не поднялась. Можем попробовать собрать Франкенштейна. Если ты не боишься испачкать свои городские ручонки.
Георгий посмотрел на мопед и почувствовал, как внутри щёлкнуло уже по-другому.
— Бояться — поздно, — сказал он. — Опыт уже есть.
Так началась их общая эпопея.
Днём — школа и косые взгляды одноклассников, вечером — сарай, запах масла и бесконечная возня с железом. Дядя Гриша поднимал мотор, раму, колёса, а Георгий, с тонкими, аккуратными пальцами, лез в карбюратор, прикручивал мелкие болтики, ставил пружинки.
— Вот видишь, — ворчал дядя Гриша, уронив в очередной раз крошечный винтик, — мои лапищи — это чтоб трактор двигать, а твои — чтоб этим трактором управлять. У каждого своя специальность. Не зли железо.
Иногда он философствовал:
— Техника, Георгий, она как люди. С виду крепкая, блестит, а внутри — какая-нибудь мелкая гадость сломается, и всё, не едет. И все такие: «Да как же так, он же здоровый такой был». А я тебе скажу: смотреть надо не только на лошадей под капотом, но и на маленькие винтики совести.
Георгий слушал, делал вид, что усмехается, а внутри где-то ныло: «Ну да, знаю я про мелкую гадость, которая ломается».
Постепенно из груды металлолома начал вырастать настоящий мопед. Рама встала на колёса, двигатель занял своё место, руль поднялся, как голову. Мечта обрела форму.
И как в любом приличном сюжете, в тот момент, когда до финала оставалось пару шагов, выяснилось, что сценарист — садист.
— Так, — пробормотал дядя Гриша, роясь в коробке. — Карбюратор есть… фильтр какой-никакой есть… А вот дроссельной заслонки… — он остановился, посветил фонариком. — А её, родимую, нет. Видать, выкинул когда-то. Старый дурак.
Он выпрямился, выругался так, что сарай вздрогнул.
— Без неё — никак? — тихо спросил Георгий.
— Без неё, Георгий, это будет не мопед, а философская концепция. Типа «может ехать, но не едет». Хоть плачь, хоть картины пиши. Нужна новая, настоящая. А это — деньги и город. То есть всё то, чего у нас нет.
Мир снова сел ему на грудь. Скутера соседской «элиты» стали казаться издевательством вселенной.
— Знаешь, — сказал он вечером бабушке, ковыряя вилкой картошку, — есть в жизни особый вид издевательства. Когда ты почти добрался, а тебе показывают табличку: «Дальше — только для избранных».
Бабушка вздохнула, погладила его по плечу:
— Вы с Гришей ещё чего-нибудь придумаете. Вы оба упрямые.
Через пару дней в сарай, как в театр без билета, сунулся рыжий нос.
— Ну, как наш Франкенштейн? — вежливо поинтересовался Вовка, делая вид, что между ними никогда не было пыльной драки за школой.
— Наш он стал с каких пор? — мрачно уточнил Георгий.
Вовка, однако, не обиделся. Прошёл внутрь, глянул на мопед, присвистнул:
— Ого… Да это же почти живая «Дельта». Я в шоке. Вы его из кладбища деталей подняли, как Лазаря.
— Почти, — буркнул дядя Гриша. — Только без дроссельной заслонки этот Лазарь назад в могилу упадёт.
— Дроссельной… — Вовка замолк, морща лоб. — Слушайте, у моего бати в гараже валяется коробка от мопеда. Он когда-то свой разбирал, хотел «по уму отремонтировать», но у него, знаете, больше по языку, чем по уму. Я там видел какую-то деталь в пакетике, новенькую, в смазке. Как раз для «Дельты», вроде. Он её берег, как заначку.
Он затих, почесал затылок, сделал вид, что рассматривает паутину на потолке.
— Могу спросить. Если не пошлёт. Но уж очень у вас аппарат крутой выходит… грех, честно, держать его без движения.
Георгий скривился:
— А тебе-то какая разница? У тебя свой скутер есть, ты меня вообще терпеть не можешь.
— Слушай, маршал, — серьёзно сказал Вовка, — я тебя, может, и подкалывал. Но это… — он кивнул на мопед, — такая техника уважения требует. Даже между врагами. Да и… — он хмыкнул, — интересно же, по-честноку. Когда оно фурычит, а не просто стоит.
Вечером Вовка исчез. Георгий решил, что история закончится стандартно: «батя сказал — фиг вам». Был еще тот жук
Утром в калитку постучали. Вовка стоял на пороге, чуть запыхавшийся, но довольный, как кот, стащивший сметану.
— Держи, Жорка, — он торжественно протянул пакет. — Батя сказал, цитирую: «Если эти сумасшедшие оживят такую рухлядь, я лично приду на тест-драйв». Значит, благословил.
В сарае дядя Гриша аккуратно распаковал свёрток. Внутри лежала она — маленькая, блестящая, в смазке, как новая монета судьбы.
— Вот это, — уважительно протянул он, — дроссельная заслонка. Настоящая, родная. Передавай отцу, что за такой поступок ему в раю отдельный гараж положен.
Пока дядя Гриша вкручивал крупные болты, Георгий возился с мелочами — подводил тяги, пружинки, проверял ход. В его руках маленькие детали наконец-то заняли своё место. Мопед, казалось, слушал и ждал.
— Ну, — дядя Гриша вытер ладони о старую тряпку. — Момент истины, Жорка. Сейчас узнаем, у кого руки растут откуда надо — у тебя или у судьбы.
Георгий взялся за кикстартер. Сердце билось так, будто это его самого собирались заводить. Один рывок — глухой кашель. Второй — чих и тишина. Третий — и мотор, дрогнув, вдруг загудел. Неровно, хрипло, но живо.
Сарай наполнился звуком, от которого хотелось одновременно смеяться и орать. Запах бензина, масла и победы.
— Ты чего застыл, как памятник? — перекричал шум Вовка. — Выкатывай! Людям надо показать, что чудеса у нас ещё не отменили!
Они выкатили мопед во двор. Георгий сел, руки дрожали, но уже не от страха. Вовка устроился сзади, ухватившись за его плечи.
— Слушай, — сказал он вдруг тише, — если что, это… спасибо, что ещё тогда мне в глаз зарядил. А то я совсем обнаглел был.
Георгий хмыкнул:
— Всегда рад, обращайся.
— Ладно, потом ещё морду друг другу поправим, — отмахнулся Вовка. — Газуй, маршал!
Георгий повернул ручку газа. Мопед рванул с места, как будто всю жизнь только этого и ждал. Село покатилось навстречу: заборы, деревья, удивлённые бабки, которые крестились от вида двух идиотов на ожившей развалине.
Ветер бил в лицо, слёзы выдавливало скоростью и чем-то ещё, древним, как детская радость. В голове всплыла отцовская фраза:
«История — это когда кто-то решает пойти не туда, куда от него ждут».
Сверстники на скутерах уже не казались богами Олимпа. Они были просто ребятами, которые смотрели им вслед с тем же чувством, с каким вчера Георгий смотрел на них. Зависть тихо переворачивалась на спину и превращалась во что-то похожее на уважение.
Имя «Георгий» вдруг перестало звучать старомодно. В нём появился металл — не холодный, а упрямый. Металл тех людей и машин, которые пережили свои войны, выжили, собранные заново из разных деталей, и всё равно упрямо едут вперёд.
Где-то там, в другом мире, отец, наверное, листал свою небесную карту и усмехался:
«Ну что, Жорка, первый маленький наступательный манёвр удался. Дальше — по обстановке».