В ту ночь мне не спалось. Голову просто раскалывало. Часы на тумбочке показывали половину третьего. Сашка, как всегда, храпел, раскинувшись на своей половине кровати. Тридцать два года вместе, а я так и не привыкла к этому храпу.
Осторожно выбралась из-под одеяла, чтоб не разбудить его, и поплелась на кухню. Выпила цитрамон, налила воды. Квартира казалась такой пустой — дети разъехались кто куда, внуков пока не дождались. Тоска иногда находит от этой тишины.
Возвращаюсь в спальню, а тут телефон мужа на тумбочке мигает — сообщение пришло. Кому не спится в такую рань? Ну, каюсь, взяла, посмотрела. А там его мамаша, Нина Федоровна. И пишет она такое, что у меня аж в глазах потемнело.
«Саша, сынок, не забудь деньги перевести завтра. Только Любе не говори, сам знаешь, какая она жадная».
Жадная? Это я-то жадная? Ноги у меня подкосились, плюхнулась на край кровати. А руки-то, руки дрожат! Листнула переписку выше, а там... Господи, да он ей каждый месяц по пятнадцать тысяч отправляет! Втихаря от меня! А мы зубы на полку кладем, копим на новую ванну, прохудилась наша совсем.
«Мама, прости, в этот раз только десять смогу. За квартиру много отдали».
«Ничего, сыночек, ты и так молодец. Только Любе не говори, она вечно на меня волком смотрит».
Волком? Да я тридцать два года для этой старой карги пироги пеку! Носки вяжу! На дачу к ней каждые выходные мотаюсь, огород полоть! А она...
Сашка заворочался. Я быстрее телефон на место и к себе под одеяло. Сердце, думала, из груди выскочит. Лежу, в потолок пялюсь и поверить не могу.
Свекровь-то всю жизнь прибеднялась. «Пенсии не хватает, ох, едва концы с концами свожу». Ага, как же! А я дура, гостинцы ей таскаю, лекарства покупаю. Последнюю премию на ее день рождения спустила — плед красивый взяла. А эта змея все с сыночка деньги тянет.
Всю ночь не сомкнула глаз. Прикидывала — сказать или промолчать? А как сказать? Я ж не должна была в его телефоне копаться.
Утром встала раньше, сготовила завтрак. Сашка на работу собирается, как ни в чем не бывало. Носки свои ищет, ворчит по-доброму.
— Любушка, овсянка сегодня особенно удалась, — улыбается, заразка такая.
А у меня внутри все клокочет. Но решила пока молчать, присмотреться. Маму его не выдавать сразу, что звонила.
— А мать твоя как? Давно звонила? — спрашиваю как бы между прочим.
— Вчера вроде разговаривали, — он на часы смотрит, торопится. — А что?
— Да так. Может, навестить ее надо? Одна ведь совсем.
— Да нормально у нее все! — он поспешно куртку натягивает. — Соседка к ней ходит, помогает. Ты же знаешь, у тебя свои дела, зачем тебе к ней мотаться.
И поцеловал меня в щеку, и был таков. А я стою, ошарашенная. Впервые за тридцать лет он меня к матери не гонит! Обычно-то «мама одна, навестить надо, приготовить, постирать». А тут — «зачем мотаться»? Вот тебе и раз!
Весь день как на иголках. Работу свою домашнюю еле доделала — я на полставки бухгалтером подрабатываю в конторе одной. Всё думала, как вечером с мужем разговор начать.
Сашка с работы пришел усталый, голодный. Накормила его, подождала, пока футбол свой посмотрит. Потом села рядом.
— Саш, нам поговорить надо.
Он сразу насторожился. Мы столько лет вместе, я не часто такие разговоры завожу.
— Что-то случилось?
— Видела я, как ты матери деньги переводишь.
Сашка застыл. Лицо аж побледнело, глаза забегали.
— Ты... в моем телефоне рылась? — голос такой тихий, обиженный.
— Случайно увидела сообщение, ночью, когда за таблетками вставала, — я почувствовала, что сейчас разревусь. — Почему, Саш? Почему скрывал?
Молчит, глаза в пол уперлись. Потом вздохнул тяжело так.
— Не хотел тебя расстраивать. Ты и так много работаешь.
— Расстраивать? А как по-твоему, мне сейчас? — я руками всплеснула. — Мы копим, себе во всем отказываем! На море третий год собираемся! А ты втихаря деньги матери отдаешь. У нее, между прочим, пенсия приличная, квартира есть. Зачем ей столько?
— Любаш, ты не понимаешь, — Сашка наконец поднял на меня глаза. — Она старенькая совсем. Лекарства нынче дорогие, а она болеет часто.
— И поэтому надо было от меня это скрывать? — я аж задохнулась от обиды. — Тридцать два года вместе! Неужто нельзя было просто сказать: «Люба, давай маме помогать будем»? Я что, отказала бы?
— Да ты сама на нее вечно ворчишь! — Сашка тоже завелся. — «Твоя мать опять звонила», «твоя мать опять денег просила». А она гордая, не хочет быть обузой.
— Гордая? — я чуть не расхохоталась. — А писать тебе, что я жадная и волком на нее смотрю — это от гордости?
Сашка замолчал. Видно, не знал, что сказать.
— Да, Люба, ты права. Но мама мне много помогала, когда мы только начинали. Помнишь, она нам на первый взнос за квартиру дала? И с детьми сидела, когда ты работала.
— Так я что, против помощи матери? — я всплеснула руками. — Но почему нельзя было со мной обсудить? Почему тайком? Сколько лет вместе прожили, а ты мне не доверяешь.
Тут я не выдержала, разрыдалась. Ушла в спальню, дверь захлопнула. Реву в подушку и думаю — ведь вроде счастливо жили. Или мне только казалось?
Сашка в спальню не пошел. Всю ночь на диване провалялся. А утром я демонстративно ему завтрак не приготовила — пусть знает, каково мне! Кое-как собрался, ушел на работу надутый.
Днем звонит свекровь. Будто почуяла что-то.
— Любонька, как дела? Саша не заболел?
— С чего вы взяли? — спрашиваю холодно.
— Да голос у него утром странный был. Сказал, что на диване спал, спина болит.
— Нина Федоровна, — я решила рубить сплеча, — деньги-то вам хватает? На лекарства и прочее?
Тишина в трубке. Потом вздох.
— Сашенька рассказал, да? Я ему говорила — не обманывай жену. До добра не доведет.
Я чуть трубку не выронила. Это что ж такое? Она его отговаривала врать?
— Он не говорил. Я сама увидела переписку.
— Ох, Любушка, — голос у нее вдруг дрогнул, — ты уж прости старуху. Я ему сто раз говорила — скажи жене правду. А он уперся — не хочу, мол, ее волновать. Вы копите, планы строите.
— А то, что я жадная и волком смотрю, вы тоже ему говорили? — не удержалась я.
Молчание.
— Любонька, я никогда такого не писала.
— Я своими глазами видела! — я начала закипать.
— Дай Бог мне здоровья, не писала! Может, Саша сам так решил? Я только просила его не беспокоить тебя моими проблемами. Ты и так много для меня делаешь.
Я опешила. Что-то тут не сходится.
Вечером Сашка с работы вернулся с букетом. Любимые мои астры притащил.
— Люба, прости, — говорит, глаза виноватые. — Ты права. Надо было с тобой все обсуждать.
— Постой-ка, — я цветы в сторону отложила. — Я сегодня с твоей мамой говорила. Она сказала, что никогда не писала, что я жадная и волком смотрю. Врет, получается, кто-то из вас.
Сашка покраснел как рак. Отвернулся.
— Саш, я жду.
— Мама этого не писала, — выдавил он наконец. — Я... приукрасил немного. В переписке.
— То есть как это? — я опешила.
— Понимаешь, — Сашка сел, руки нервно теребит, — мне было стыдно признаться, что я сам решил ей помогать. Она правда не просила. Я сам вижу, как ей тяжело. А у нас с тобой уговор был — все деньги на ремонт. Вот я и... придумал.
— То есть, ты не только от меня скрыл, что деньги переводишь, но еще и наговорил на собственную мать? — я теперь совсем запуталась.
— Выходит, так, — он голову понурил. — Глупо получилось, да?
— Не то слово, — я не знала, смеяться мне или плакать. — А те сообщения, которые я видела?
— Я их сам писал. С ее телефона. Когда приходил к ней. Чтобы если ты вдруг увидишь... чтобы правдоподобнее было.
Я молча смотрела на мужа. Тридцать два года вместе, а я его как будто впервые вижу. Придумать такое!
— Знаешь, что самое обидное? — сказала наконец. — Я бы никогда не отказалась помогать твоей матери. Ты мог просто сказать.
— Знаю, — он кивнул. — Но тогда пришлось бы признаться, что я часть нашего ремонтного фонда трачу. А мы так долго копили...
— И ради этого стоило врать? — я покачала головой. — А теперь что делать будем?
— Я все верну. Со следующей зарплаты. С премией расплачусь.
— Да не в деньгах дело! — я всплеснула руками. — Дело в доверии. Как мне теперь тебе верить?
— Люба, — он взял меня за руки, — это первый и последний раз. Клянусь тебе. Тридцать два года ни в чем не врал, и больше не буду.
— А мать твоя? Она-то в курсе всего этого цирка?
— Нет, конечно. Она думает, что ты все знаешь. Я ей сказал, что мы вместе решили ей помогать.
— Прекрасно, — я вырвала руки. — Значит, она считает меня щедрой, а я ее расчетливой. Замечательная семейка!
В эту ночь мы опять спали отдельно. Я никак не могла уложить это все в голове. С одной стороны, Сашка хотел как лучше — матери помочь, меня не расстраивать. С другой — эта глупая ложь! Как он мог?
Наутро Сашка позвонил матери, попросил приехать к нам в субботу. Сказал, что нужно во всем разобраться.
— Ты уверен, что это хорошая идея? — спросила я.
— А как еще? Надо все начистоту выложить.
Нина Федоровна приехала с пирогами, как обычно. Я смотрела на нее и думала — а ведь она и правда совсем старенькая стала. Когда успела? Суетится, стол помогает накрыть, а руки-то дрожат. И на меня смотрит как-то виновато, хоть и не виновата ни в чем.
Сашка не стал тянуть. Сел за стол и как на духу все выложил. И про деньги, и про ложь свою, и про переписку дурацкую.
Свекровь сначала не поняла. Потом глаза у нее стали большие-большие.
— Саша, да как же ты мог такое придумать! — всплеснула руками. — А я-то думала, что Люба все знает!
— Прости, мама, — он совсем сник. — Глупо вышло.
— Не глупо, а подло! — она вдруг так строго сказала, что мы оба удивились. — Я же тебя не так воспитывала. Как можно было жену обманывать? А меня зачем впутал?
Сашка молчал, как нашкодивший мальчишка. А я вдруг поняла, что первый раз в жизни полностью согласна со свекровью.
— Нина Федоровна, — сказала я, — а вы почему раньше не сказали, что вам помощь нужна? Неужто думали, что я против буду?
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Любушка, мне неловко было. Ты и так много делаешь — приезжаешь, готовишь, убираешь. А тут еще и деньгами помогать... Да и сколько можно на шее у детей сидеть? Не маленькая уже, должна сама справляться.
— Какая шея? — я аж всплеснула руками. — Мы семья! На то и существуем, чтобы в трудную минуту помогать друг другу.
— Вот! — Нина Федоровна повернулась к сыну. — Слышал? А ты со своими глупыми выдумками!
Сашка сидел красный, не знал, куда глаза девать.
— Ладно, — я решила, что хватит его мучить, — давайте теперь решать, как дальше жить будем.
— А что решать? — свекровь вздохнула. — Верну все деньги, что Саша давал. У меня есть сбережения.
— Даже не думайте, — я покачала головой. — Не в деньгах дело. С деньгами разберемся. Главное, чтобы больше никакой лжи не было. Никаких секретов, понимаете?
— Понимаем, — хором ответили мои домочадцы.
Вечером, когда мы проводили свекровь и остались одни, Сашка долго не решался заговорить со мной. Ходил по квартире, делал вид, что занят чем-то.
— Ну, что скажешь? — не выдержала я.
— Люб, я такой дурак, — он плюхнулся рядом со мной на диван. — Даже не знаю, как просить прощения.
— А ты и не проси, — я пожала плечами. — Делом докажи. Чтобы больше никогда...
— Никогда, клянусь! — он схватил меня за руку. — Знаешь, мама мне сегодня такую головомойку устроила, когда мы ее до автобуса провожали. Сказала, что я не мужчина, а тряпка, раз не могу жене правду сказать.
— И правильно сказала, — я не удержалась от улыбки. — Впервые в жизни с ней полностью согласна.
Мы помолчали. Потом я спросила:
— А с ремонтом что теперь делать будем?
— Сделаем, — уверенно сказал Сашка. — Я премию жду в следующем месяце. Да и накопим еще. Всем хватит — и маме на лекарства, и нам на ванну новую.
Он обнял меня, прижал к себе.
— Любаш, ты самое дорогое, что у меня есть. Не представляю, как я мог так глупо поступить.
— Да уж, — вздохнула я, — тридцать два года вместе, а ты вдруг такое выкинул.
— Больше никогда, — прошептал он мне в волосы.
И я поверила. Потому что по-другому и нельзя, когда столько лет вместе. Где-то глубоко внутри я понимала, что он не со зла все это придумал. Хотел как лучше — и матери помочь, и меня не расстраивать. Просто выбрал самый дурацкий способ.
А через неделю Сашка сказал, что берет отпуск за свой счет на три дня.
— Зачем? — удивилась я.
— Ремонт в ванной начнем. Сам все сделаю.
— Сам? — я засмеялась. — Ты, который гвоздь в стену вбить не может?
— Обижаешь, — он притворно надулся. — Я уже видео в интернете посмотрел, всё понял. Сэкономим на мастерах.
И ведь правда — сделал. Криво, конечно, не без этого. Плитку неровно положил, краны подтекали первое время. Но я не ругалась. Потому что каждый раз, заходя в эту нашу кособокую ванную, вспоминала, как мы из-за нее чуть тридцатилетний брак не разрушили. И думала — какие же мы все-таки дураки. А потом улыбалась — свои, родные дураки. По-другому и быть не может.