Таисия потеряла счет ночам, когда сон приходил без боя. Уже два года она лишь проваливалась в зыбкое небытие, чтобы тут же встрепенуться, пленницей вороха мыслей. Воспоминания, словно осколки цветного стекла, хаотично сменяли друг друга в калейдоскопе памяти.
"Два года… Целых два года", – эхом отдавалось в голове. "А тишина все не наступает. Говорят, время лечит, нужно смириться, принять неизбежное… Но как? Он ушел, и вместе с ним словно вырвали кусок моей души".
Она поднялась с кровати, взгляд невольно скользнул к комоду. В серебряной рамке – их свадебное фото: она и Герман, Герман Климович Ласточкин.
Легкая тень улыбки тронула ее губы. В глазах — боль и светлые воспоминания.
– Герка, привет! Помнишь свою Таську? – прошептала она, обнимая себя за плечи. Опустившись на край кровати, она разрыдалась.
Как маленький ребенок, безутешно раскачиваясь из стороны в сторону, шептала:
– Герка, Герка, ну как же так? Ты обещал, помнишь, обещал, что никогда не оставишь свою Таську… И ушел. Ушел туда, откуда нет возврата. А я… я без тебя дышать не могу…
Спустя время она поднялась. Не глядя, схватила со спинки стула шелковый халат и накинула его на плечи, даже не заметив, что вывернула наизнанку.
Какая теперь разница? "Что воля, что неволя – все одно…"
Миновав ванную, Таисия машинально, босыми ногами, направилась на кухню. Ступни не чувствовали ледяного прикосновения пола. Зашумел чайник.
"Кофе. Нужно сварить кофе. Скоро Митька позвонит, нужно держать себя в руках. Ему тоже больно… Он так любил отца…"
С чашкой, от которой поднимался тонкий дымок, Таисия вошла в мастерскую. Герман обожал ее и, не скупясь, купил огромную квартиру. Здесь нашлось место и для детской, и для просторной спальни, и для кабинета, и даже для ее, Таисииной, мастерской.
Бывшая коммуналка, благодаря ее безупречному вкусу, превратилась в сказочный дворец с восточными коврами, тяжелыми бархатными портьерами и переливами атласа. Он восхищался ее способностью создавать уют, хотя иногда и подтрунивал:
– Таська, ну откуда в тебе это? Ты ведь в детстве куска хлеба толком не видела, а тяга к роскоши – глаз не оторвать!
– Гер-р-рман, – смеялась она, обвивая его шею руками, – я, наверное, в прошлой жизни была Хюррем Султан, или Жасмин, или еще какой-нибудь принцессой. А ты был моим возлюбленным. Поэтому, где бы ты ни жил, я обязательно найду тебя, буду жить в том же городе. И мы снова и снова будем встречаться.
Резкий трезвон телефона вонзился в тишину, словно осколок стекла, заставив Таисию вздрогнуть и расплескать обжигающий кофе.
– Мам, ты как? – тревожный голос сына прорезал гулкое утро.
– Сыночек! Все хорошо, – прошептала она, стараясь придать голосу уверенность.
– Мам, хочешь, я приеду? Я правда могу. Возьму отпуск и прилечу к тебе.
– Мальчик мой, сейчас ты нужнее своей семье, – в голосе зазвучала усталость, – как ты оставишь Лерку одну? Она еще так слаба после родов. У вас же двое детей. Нет, нет и нет. Пожалуйста, будь с ними. Ей так нужна твоя помощь, – рука, державшая телефон, дрожала, словно осенний лист на ветру.
– Мамуль, помни, надо жить. Ты теперь живешь за себя и за него тоже. Он очень любил тебя. И я люблю. И мы все…
– Спасибо, Митенька. Обними от меня Лерку, поцелуй моих внуков. Пока! – Таисия говорила ровно, словно читала заученный текст, сдерживая рвущийся изнутри крик.
"Фух, кажется, Митька ничего не заметил", – облегченно выдохнула она, разводя руки в стороны, словно пытаясь удержать ускользающую реальность.
Сын прав, надо жить. Но как? Почти два года вычеркнуты из жизни, превратились в бесцветное полотно, сотканное из боли и отчаяния. Она не могла есть, спать, рисовать. Сил хватало лишь на короткий разговор с сыном, а потом она снова растворялась в густом тумане, распадалась на мельчайшие атомы скорби.
В мастерской, огромной комнате, рожденной из соединения двух спален, угрюмо возвышались мольберты. Таисия ходила между ними, словно меж серых стволов берез в безжизненном лесу. Белые, нетронутые, лишь местами испачканные краской холсты были холодны и равнодушны к горю женщины, потерявшей часть своей души, любимого мужа.
Ночью ее настиг тяжелый, рваный сон.
– Таська, милая!
– Герка, ты живой! – крик вырвался из груди.
– Таська, ну зачем ты плачешь? Мы же обязательно встретимся, просто должно пройти время.
– Герка, я так скучаю… – слезы ручьями текли по щекам.
– Знаю, милая. Я тоже скучаю. Почему ты перестала садиться за руль?
– Герка, я не могу… Ведь там, в этой машине, оборвалась твоя жизнь. Ты забыл? Я не могу быть в ней без тебя.
– Глупая ты моя, я же всегда рядом. Воздух, которым ты дышишь – это я, легкий ветер, залетевший в окно, – это я, лунная дорожка, дрожащая на ночной воде – это тоже я. Я люблю тебя, Таська!
– Я тоже люблю тебя, Герка, – прошептала Таисия, и губы её дрогнули.
Подушка под щекой была влажной от горьких, непролитых слез. Ночь, как черная бездна, поглотила тихие рыдания.
Утром, свинцовый рассвет прокрался сквозь щели штор, высвечивая усталое лицо в зеркале потолка. Поднявшись, она побрела в ванную, словно призрак, умываясь ледяной водой, пытаясь смыть с лица печать бессонницы и скорбь, въевшуюся в каждую пору.
Через час она была готова – вернее, собрана по осколкам.
В зеркале смотрела незнакомка: осунувшееся лицо, когда-то гордое и красивое, теперь отмеченное тенями горя; длинные темные волосы, потерявшие блеск и живость. Отражение женщины, сломленной утратой. Таисия надела темные очки, скрывая покрасневшие глаза, и взяла ключи от машины, словно хватаясь за единственную нить, связывающую её с реальностью.
Сорок минут спустя, она стояла там. На том самом перекрестке, где два года назад жизнь ее Германа оборвалась внезапно и безжалостно.
Они возвращались из гостей. Герман, выпив рюмку коньяка, доверил руль Таисии. Он что-то говорил о друзьях, о работе, а потом замолчал.
Она подумала, задремал. На перекрестке, бросив взгляд на мужа, Таисия застыла в ужасе. Глаза ее расширились от невыносимой правды, и крик застрял в горле. Истерика.
Подбежавшие люди вытащили ее из машины, дали воды, вызвали «Скорую». Но было слишком поздно.
– Мгновенная смерть. Искренне сочувствую, – произнес доктор равнодушно, словно это была привычная фраза. Таисия рухнула в обморок, словно подкошенная.
Машина, одинокая и брошенная, стояла на обочине с мигающими аварийными огнями, словно оплакивая потерю. Таисия вцепилась в руль, и вдруг ей показалось, что в высокой траве мелькнуло движение.
Она повернулась и сорвала очки. Небольшой шоколадный щенок ковылял к дороге, рискуя жизнью. Таисия выскочила из машины, словно молнией пораженная. Подхватив дрожащего малыша, она стала оглядываться в поисках хозяина. Но вокруг — лишь равнодушные лица, скользящие мимо по тротуару.
– Ты чей же ты, кроха? Откуда взялся? – Таисия почувствовала липкую влагу на руках.
Осторожно осмотрев щенка, она заметила свежие раны – следы жестокости. Его либо покусали, либо избили.
– Господи! Ну как же так можно?
Одной рукой прижимая щенка к себе, другой она открыла багажник и достала из сумки мягкое полотенце. Завернув в него дрожащее тельце, она села за руль, положив беднягу на колени.
– Едем, зайчик. Сейчас тебя доктор посмотрит. Только не бойся, – прошептала она, и в голосе ее прозвучала нежность, давно позабытая.
Щенок слабо поскуливал, пытаясь вырваться из полотенца, но Таисия крепко придерживала его, словно боясь потерять последнюю надежду.
– Что ж, рентген показал: травмы не критичны. Неприятно, конечно, но вполне поправимо. Главное теперь – бдительность. Прогулки – только у дома, в тихом, безопасном месте, – врач укоризненно покачал головой.
– Да я только-только нашла ее, возле самой дороги! И никто не отзывался, никто не искал, – оправдывалась Таисия, словно провинившаяся школьница.
– Тогда ищите прежних владельцев, параллельно оформляйте паспорт, имя дайте. Поиски – дело не скорое. И, разумеется, лечение, прививки… Вы готовы взять это на себя? Ведь не исключено, что от девочки попросту избавились, – доктор испытующе взглянул поверх очков.
– Да, конечно, готова. Я заберу ее. Напишите, что нужно, какие процедуры. И я буду приезжать только к вам, – в голосе Таисии звучала непоколебимая решимость.
– Ну, тогда придумайте имя.
Женщина задумалась, ее взгляд скользнул к окну и задержался на искусственной пальме в плетеном кашпо.
– Пальма… Пусть будет Пальма. Пальма Ласточкина, – щеки ее тронул нежный румянец.
– Хм, оригинально. Пальма Ласточкина. Хорошо, запишем. И звоните в любое время. Наша клиника работает круглосуточно. Даже если меня не будет на месте, мои коллеги окажут необходимую помощь.
– Спасибо, доктор.
С этого дня привычный мир Таисии словно перевернулся.
– Или, скорее, встал с головы на ноги, – ворчала она. – Ты не Пальма, ты Шельма какая-то… Из-за тебя и кофе некогда выпить.
Процедуры, пеленки, глистогонные средства. Рваные ранки зажили, уступая место режущимся зубам, и Пальма принялась грызть все, что попадалось на зуб.
Ножки дорогой мебели напоминали теперь обломки кораблекрушения, но Таисия лишь заливисто смеялась.
– Да что значат все эти богатства по сравнению с твоей любовью! А ты меня любишь? – Таисия подхватывала щенка на руки и заглядывала в его медовые глаза.
В ответ маленькая проказница высовывала розовый язычок и старательно пыталась то ли прихватить за кончик носа, то ли одарить влажным поцелуем в щеку.
Пальма осталась с Таисией навсегда. Поиски прежних хозяев ни к чему не привели: ее просто выбросили, словно ненужную вещь, в самом центре города.
Таисия жадно поглощала статьи в интернете, общалась с кинологами, зоопсихологами и даже не заметила, как вновь почувствовала вкус к жизни.
– Мам, у тебя голос стал таким… счастливым! Как ты? Покажи мне свою хулиганку, – сын с любопытством смотрел на мать с экрана компьютера.
И сердце Мити наполнялось тихой радостью, видя, как мама возвращается к жизни.
– Вот она, Митя. Ну разве не прелесть? – Таисия с улыбкой делилась бесконечными историями о проделках Пальмы.
– А теперь покажи мне моих внуков! – в голосе женщины звенел неподдельный восторг.
И полились рассказы о детских шалостях, таких далеких, казалось, от ее собственной жизни.
Пальма росла, а вместе с ней возвращался и крепкий сон Таисии.
Еще бы! Прогулки, игры с мячом, веселые перетягивания каната, новые знакомства с владельцами таких же непоседливых псов. Однажды утром, забыв о крепком кофе, Таисия, словно зачарованная, вошла в свою мастерскую. Вслед за ней, игриво подпрыгивая, вбежала и Пальма.
Как во сне, художница взяла в руки кисть и краски. И вот, спустя пару часов, на холсте уже запечатлелся первый портрет ее Пальмы. Пальмы Ласточкиной.
Таисия уже смелее смотрела в будущее.
Через несколько месяцев, словно велением сердца, она написала портрет Германа. Он смотрел на нее теми самыми любящими глазами, по которым она так безумно тосковала, и ей показалось, на миг, что на губах мужа промелькнула едва уловимая улыбка.
Художница опустилась на пол возле мольберта, обняла его обнаженные ножки и долго-долго смотрела в эти такие любимые глаза.
Пальма, словно понимая ее состояние, тихонько легла за спиной, прижавшись всем своим теплым телом к хозяйке.
– Таська, свет мой!
– Герка, любовь моя вечная!
– Таська, портрет – само дыхание гения!
– Ты видел его?
– Как я могу отвести взгляд? Я – тень твоя, помнишь? Я – рядом, в каждом вздохе.
– Герка, кошмары отступили, сон вернулся в мои ночи.
– Любимая, сердце ликует! Пальма – ангел-хранитель твой. Она разбудила в тебе солнце.
– Я тоскую, Герка… до боли в костях.
– Таисия, не спеши ко мне. Наш час придет. Живи за нас двоих, люби Пальму всем сердцем, купайся в радости внуков. А я буду здесь, рядом, незримым стражем, и улыбаться вашему счастью.
– Герка!
– Таська!
Таисия Ласточкина, чья кисть оживляла зверей на холсте, стала известным художником-анималистом.
В просторной квартире Таисии закипела жизнь – художники, поэты, писатели и барды нашли приют под ее гостеприимной крышей. Душой дома стал портрет Германа, взгляд которого, казалось, проникал в самую суть каждого гостя. В нем была запечатлена любовь, ставшая бессмертной.
А Герман всегда был рядом, незримо окутывая теплом своих любимых людей. Ведь именно так наши близкие, ушедшие в вечность, остаются с нами – радуясь нашим победам, разделяя наши печали. И настанет день, когда и мы станем невидимыми стражами для тех, кого любим. Главное – жить здесь и сейчас, вдыхая каждый миг полной грудью. Таисия смогла – и мы сможем.