С одного дубля, из последних сил, превозмогая боль, летом 1969 года Марк Бернес, угасавший от рака лёгких, записал свою последнюю песню ― «Журавли». Он знал, что это прощание, его личный реквием. Через месяц певца не стало. А песня «Журавли» шагнула в вечность, став главным гимном памяти о павших на Великой Отечественной войне.
Кажется, её история известна всем: стихи великого дагестанского поэта Расула Гамзатова, музыка гениального композитора Яна Френкеля и бессмертный голос Марка Бернеса. Но эта каноническая версия — лишь финал долгого пути.
За строками «Мне кажется порою, что солдаты...» скрывается куда более глубокая, личная и многослойная история. Она началась не в Дагестане и не в Москве. Она родилась из пепла японской трагедии, обрела плоть в Северной Осетии и лишь затем, пройдя через муки перевода и творческих споров, превратилась в величайшую песню о войне.
Трагедия, ставшая музой
Чтобы понять истоки «Журавлей», нужно мысленно перенестись в 1965 год. Расул Гамзатов находится в составе советской делегации в Японии и посещает Хиросиму. Его, человека, чьи братья не вернулись с войны, потрясает мемориальный парк мира, посвящённый жертвам атомной бомбардировки. Но ещё сильнее его трогает история японской девочки — Садако Сасаки. Именно ей посвящён один из памятников мемориала ― «Дети атомной бомбы».
Садако стала жертвой лучевой болезни после атомной бомбардировки. Она верила в легенду: если сложить тысячу бумажных журавликов (оридзуру), исполнится любое желание. Она мечтала выжить. Девочка складывала журавликов из бумаги до самой смерти. Она сложила более тысячи птиц, но это не помогло… Бронзовая фигура в парке изображает её устремлённой в небо, с бумажным журавликом в руках. Этот образ: хрупкая детская жизнь, оборванная войной, и бумажные птицы как символ надежды — стал первым толчком.
В тот день, когда Гамзатов стоял у памятника среди тысяч женщин в белых траурных одеждах, в небе внезапно появилась стая настоящих журавлей. Говорили, что они прилетели из Сибири. Их было немного, и поэт заметил в стае маленький промежуток, словно кто-то из птиц не долетел. Вскоре ему вручили телеграмму из советского посольства: скончалась его мать. Гамзатов был ошеломлён этим совпадением, этой вселенской скорбью, соединившей японскую трагедию с его личным горем.
Из Японии путь поэта лежал в Осетию. И здесь, на Кавказе, эта трагедия вновь нашла своё зеркальное отражение. Гамзатову рассказали историю, которая стала ядром будущей песни.
В высокогорном селе Дзуарикау (Северная Осетия) жила семья Газдановых. Мать Тассо, отец Асахмат и семеро сыновей. Когда пришла война, все семеро ушли на фронт. И ни один не вернулся. Магомед, Дзарахмат, Хаджисмел, Махарбек, Созырко, Шамиль и Хасанбек. Мать, получив третью «похоронку», умерла от горя. Отец дожил до конца войны, но его сердце не выдержало, когда пришла последняя похоронка, он умер от инфаркта.
Позже поэт вспоминал:
«Я подумал о своих братьях, не вернувшихся с войны, о семидесяти односельчанах, о двадцати миллионах убитых соотечественников.
Они постучались в моё сердце, скорбной чередой прошли перед глазами и — на миг показалось — превратились в белых журавлей».
В 1975 году, в Дзуарикау в память об этой трагедии был открыт памятник: скорбящая мать Тассо, а над ней — семь улетающих в небо журавлей, по числу её погибших сыновей. Идея создать памятник пришла скульптору Сергею Санакоеву после того, как он услышал песню на стихи Гамзатова по радио.
Рождение стихотворения
Вернувшись в Дагестан, Гамзатов немедленно сел за работу. Стихотворение было написано на его родном аварском языке. И в оригинале оно звучало иначе, с ярко выраженным национальным, кавказским колоритом. Первая строка в буквальном переводе гласила:
Мне кажется порою, что джигиты,
С кровавых не пришедшие полей...
Для Гамзатова, горца, слово «джигит» было самым естественным и точным. Оно означало не просто воина, а отважного, доблестного всадника, героя. Это был плач по своим землякам, по кавказским воинам.
Стихотворение могло бы так и остаться жемчужиной национальной аварской поэзии, если бы не его переводчик — Наум Гребнев. Для него эта тема тоже была глубоко личной. Наум Гребнев служил на границе под Брестом, участвовал в Харьковском окружении, форсировал Северский Донец, воевал под Сталинградом, был трижды ранен.
Именно он, сохранив пронзительную лиричность и мелодику Гамзатова, перевёл стихотворение на русский язык. В 1968 году произведение было опубликовано в журнале «Новый мир» под заголовком «Журавли». В этом журнале стихотворение увидел тот, кому было суждено дать ему новую жизнь.
Превращение в песню-реквием
Текст в «Новом мире» прочёл Марк Бернес. К тому времени он уже был тяжело болен и предчувствовал свой скорый уход. Стихотворение потрясло его до глубины души. Он сразу понял: это его песня, его последнее слово. Бернес позвонил Яну Френкелю и попросил написать музыку. Для композитора война также была глубоко личной, выстраданной темой. Френкель поступил в Оренбургское зенитное училище в начале войны, окончил его в 1942 году, участвовал в боевых действиях, был тяжело ранен и с 1943 года до конца войны служил во фронтовом театре.
Яну Френкелю понадобилось время, чтобы найти нужную музыкальную интонацию. Всё изменилось лишь два месяца спустя, с появлением вступительного вокализа, который и решил судьбу песни. Позднее композитор вспоминал:
«…Я тут же позвонил Бернесу. Он сразу же приехал, послушал песню и… расплакался. Он не был человеком сентиментальным, но нередко случалось, что он плакал, когда ему что-либо нравилось…».
Но оставалась ещё одна проблема. Бернес, обладавший феноменальным чутьём на слово, позвонил Гамзатову. Между ними состоялся решающий диалог, изменивший судьбу песни. Бернес попросил поэта о двух правках. Во-первых, сократить число строк. Во-вторых — и это было главным — заменить слово «джигиты». Расул Гамзатов так об этом вспоминал:
«Вместе с переводчиком мы сочли пожелания певца справедливыми и вместо “джигиты” написали “солдаты”. Это как бы расширило адрес песни, придало ей общечеловеческое звучание».
Эта замена мгновенно изменила масштаб стихотворения: из национального плача оно превратилось во вселенский реквием.
Запись песни стала подвигом. Тяжелобольного Бернеса привезли в студию 8 июля 1969 года. Он едва стоял на ногах. У него уже не было сил на дубли. Он записал «Журавлей» с первой попытки.
Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей…
Эта песня стала символическим прощанием с миром Марка Бернеса, 16 августа 1969 года его не стало. «Журавли» навсегда стали его эпитафией.
Память, отлитая в бронзе и звуке
Так трагическая нить, протянувшаяся от бумажных журавликов японской девочки Садако к осетинской семье Газдановых, была вплетена в сердце аварского поэта Расула Гамзатова. Она прошла через ювелирную работу переводчика Наума Гребнева и обрела свой вечный голос благодаря гению Яна Френкеля и последнему вздоху Марка Бернеса.
«Журавли» — это уникальный пример того, как искусство способно переплавить личную, локальную трагедию в общенациональный символ. Сам Расул Гамзатов, понимая силу этого образа, стал инициатором учреждения в Дагестане «Дня белых журавлей». Этот праздник памяти павших, отмечаемый 22 октября, давно перешагнул границы республики и стал всероссийским. По всей стране воздвигнуты десятки памятников в виде летящих журавлей.
Песня, рождённая из слияния стольких скорбей, выполнила свою миссию. Она стала вечным напоминанием о том, что у памяти нет ни национальности, ни границ. Только белый клин, летящий в туманной небесной вышине.
Наталья Кривошеева