Сидели как-то в своей яранге старик и старуха.
Скучно им было — наружу не выйти, пурга с ног собьет. Да и некуда пойти. Были соседи, с осени откочевали. И дети их с ними уехали, а своих у старика и старухи никогда не бывало.
Развела старуха огонь, чай сварила. Попили они чаю, еще скучнее стало.
— Эй, старуха! — сказал старик. — Помнишь, как я смолоду умел плясать и в бубен громко бить?
— Так спляши сейчас, — говорит старуха, — все веселее будет.
— Плясать — ноги не гнутся, да и руки бубен не удержат.
— Давай я бубен стану держать, а ты бей в него.
Так и сделали. Старуха бубен двумя руками держит, старик бьет по нему колотушкой. Старые его ноги сами приплясывают, притопывают.
Вдруг послышался шум снаружи. И не успели старик со старухой переглянуться, как вошли в ярангу шесть келэ — шесть чертей.
Старуха со страху бубен уронила. А келэ засмеялись, сказали:
— Ты что бубен бросила? Мы из-за него с другого края тундры прискакали. Ехали мы на шести упряжках. Тихо в тундре, скучно — будто совсем разучились люди веселиться. А тут ваш бубен услыхали, обрадовались. Повеселите нас еще.
Подал келэ бубен старухе, она его обеими руками схватила, крепко держит. Старик колотушкой по бубну забил.
Разошлись ноги у старого, и келэ притопывать начали. В шесть пар ног пляшут. Наконец утомились келэ. И старик опустил руку с колотушкой — устал.
Келэ спрашивают:
— Что вам дать за то, что порадовали нас? Хотите, подарим вам быстрые ноги, будете бегать, как молодые?
— Нет, не хотим, — отвечают старик со старухой.
— Хотите много оленей, новые шкуры на ярангу?
— Нет, не хотим. Есть у нас два оленя, нам и хватит.
— А что же вы хотите?
— Сына хотим!
— Вот хорошо, — закричали келэ. — Мы как раз по тундре детей развозим. У кого их мало, тем раздаем.
— Хотите, — говорит первый келэ, — славного юношу, меткого стрелка из лука? Будет он вам помощником.
— Нет, — говорит старуха, — он меня любить не станет. Хочу маленького.
— Ладно, — говорит второй келэ. — Возьмите у меня, он ещё из лука стрелять не умеет, только силки на птиц научился ставить.
— И этого нам не надо, — говорит старик. — Мы хотим маленького.
— Ну, тогда у меня берите, — сказал третий келэ, — он едва говорить начал.
Старик и старуха головой покачали.
— И этот нам не подходит. Нет ли еще поменьше?
— Есть, — отвечает четвёртый келэ. — Хороший маленький мальчик, недавно ходить стал.
Старик и старуха не берут.
— А у меня, — говорит пятый келэ, — ещё вставать не умеет, еле садится.
Старик раздумывает:
— Взять, что ли?
А старуха рассердилась:
— Замолчи, старый. А вы, непонятливые келэ, слушайте: нужен мне совсем маленький ребёнок, чтобы ни садиться, ни ходить, ни говорить не умел. Чтоб был у него беззубый ротик, глаза — как у новорождённого олененка. Сама его выращу, будет он меня любить, матерью называть, старика — отцом.
— Ну, значит, возьмешь у меня, — сказал шестой келэ.
Вышли все из яранги. На пяти нартах дети сидят, как келэ говорили: от стрелка из лука до такого ребёнка, который только садиться научился. А на последней нарте никто не сидит. Приторочены к ней меховые мешки, и из них детский плач раздается.
Подбежала к этой нарте старуха, вытащила из мешка ребёночка. Оказался он в точности такой, какого она хотела.
Келэ говорит:
— Сэкен его зовут.
— Хорошее имя, — ответила старуха, прижала мальчика к груди и унесла в ярангу.
Келэ дальше поехали.
Нянчит старуха маленького Сэкена, баюкает, песни ему поёт. Да недолго пришлось ей на руках его носить. Все дети растут ночью, незаметно. Этот же мальчик рос на глазах, ночью подрастал, днём вверх тянулся.
Только ему два года исполнилось, он в яранге перестал ночевать. Уходил спать к оленям. А старухе без сыночка в яранге скучно. Выйдет она к нему, сядет рядом, рассказывает, что было, чего не было.
Олени вздыхают во сне, покачивают рогами. Высоко в небе луна плывёт, звёзды светят. Сэкен поднимет голову, спросит:
— Мама, что там?
— Там верхняя тундра, сынок, — отвечает старуха. — Там, говорят, живет Танаыргин со своей дочкой. Большой богач этот Танаыргин, оленей у него много, как звезд на небе, как в море капель, как снежинок в сугробе. Встанет утром, полкита съедает… Яранга у него большая…
— А красивая она? — спрашивает Сэкен.
— Яранга?
— Нет, дочка.
— Дочка у него красавица. Черноволосая, легкая, как молодой олень.
— Знаешь, мама, — сказал Сэкен, — подрасту я ещё немного и женюсь на дочке Танаыргина.
Смеется старуха:
— Спи, спи, сынок. Ростом ты с двадцатилетнего, а умом с двухлетнего. Разве доберёшься до верхней тундры! Разве отдаст тебе свою дочку Танаыргин!
Но Сэкен такой был — что запало ему в голову, с тем не расставался, того не забывал.
Прошел еще год. Сэкен говорит:
— Мама, сшей мне три пары торбазов, наполни их мясом, чтобы в пути не умереть с голоду. Я иду в верхнюю тундру.
Старуха заплакала, однако послушалась сына, собрала его в дорогу.
Идёт Сэкен в ту сторону, где небо с землёй сходится. Долго идёт. Износил две пары торбазов, почти всё мясо съел, а конца пути не видно.
Как-то остановился Сэкен, посмотрел на подошву последней пары торбазов — вот-вот прохудятся.
— Плохо дело! — говорит себе. — Неужели не дойду, неужели не женюсь на красавице, дочке Танаыргина?!
Вдруг видит — показались вдалеке упряжки.
«Что за люди? — думает Сэкен. — Откуда в этих безлюдных краях взялись?»
Упряжки все ближе. Уже сосчитать можно — шесть нарт по тундре несутся. Подъехали ещё ближе. Смотрит Сэкен — не люди это, а келэ — черти.
Проезжает мимо первая нарта, вторая… Келэ на Сэкена не глядят, будто не видят. А последний келэ оленей остановил.
— Эй, Сэкен, внучек! Подрос ты, однако. Куда идёшь, далеко ли собрался?
— Иду в верхнюю тундру, — отвечает Сэкен. — Хочу жениться на дочке Танаыргина.
— Ну что ж, неплохо придумал! Женись. Только как дойдёшь? Торбаза-то у тебя прохудились.
— Да знаю. А что поделаешь?
— Давай помогу тебе. Поменяемся торбазами. Хороша ли мена, сам увидишь.
Обрадовался Сэкен. Свои торбаза отдал, торбаза келэ на ноги надел.
Келэ поехал догонять пять упряжек. Сэкен дальше пошёл. Что за диво! Сделал три шага — вот уже и край тундры, небо совсем низко к земле опустилось. Примерился Сэкен — все же не достать. Подпрыгнул он, а торбаза будто его снизу подтолкнули. Сэкен ухватился за край тучи, влез на неё и очутился в верхней тундре.
Торбаза и там его быстро несут. Сэкен еле успевает ноги переставлять. Видит: стоит большая яранга. Из той яранги вышел ему навстречу сам Танаыргин.
— Ты кто? — спрашивает.
— Я Сэкен.
— С нижней тундры?
— С нижней, — отвечает Сэкен.
— Не бывало у нас ещё таких гостей! — говорит Танаыргин. — А зачем пришел?
— Хочу на твоей дочке жениться.
Танаыргин ничего не ответил Сэкену, обернулся, крикнул в ярангу:
— Эй, старуха, готовь угощение. Парень с нижней тундры пришёл нашу дочку сватать. Угостим его, посмотрим, каков жених.
Сэкен рад, давно досыта не ел. А как увидел, чем старуха накормить его хочет, — испугался. Подала она гостю и хозяину на деревянном блюде целого кита. Горой лежит кит, Сэкен и Танаыргин друг друга из-за него не видят. В десять яранг, что в нижней тундре ставят, не вместился бы тот кит.
Начали есть. Танаыргин отрезает большие куски, и Сэкен отрезает большие куски. Танаыргин в рот кладёт, Сэкен — ко рту поднесёт, за ворот кухлянки опустит. Куски через подол проскальзывают, проваливаются сквозь тучи в нижнюю тундру и падают как раз перед входом в бедную ярангу отца и матери Сэкена.
Старик удивляется: никогда он не видел, чтобы с неба вкусное китовое мясо валилось. А старуха радуется.
— Это, — говорит, — мой дорогой сынок Танаыргина перехитрил и о нас позаботился.
Что старик со старухой съели, что в яму впрок закопали — никто не считал, никто не мерил.
А в верхней тундре на деревянном блюде одни китовые кости остались.
— Сыт, гость? — спрашивает Танаыргин.
Сэкен отвечает:
— Хозяину виднее, а дома я больше съедал. Теперь поднесла им старуха моржа.
Танаыргин уже медленно жуёт. Сэкен один за другим куски моржового мяса через ворот кухлянки в нижнюю тундру отправляет.
Съели и моржа.
— Ну, сыт наконец? — опять спрашивает Танаыргин.
Сэкен отвечает:
— Сыт не сыт, а ещё чего-нибудь бы съел.
Нахмурилась старуха Танаыргина, однако подала жирного тюленя, потом нерпу.
Танаыргин уже ни куска проглотить не может, а Сэкен и с тюленем, и с нерпой быстро справился. Развела старуха руками — больше нечем угощать.
— Ну, поели, перекусили, — сказал Сэкен, — теперь покажите невесту.
Отвечает Танаыргин:
— Не я к тебе в нижнюю тундру пришёл. Сам ко мне явился. Сам и ищи свою невесту, мою дочь.
— Что ж, искать так искать, — сказал себе Сэкен. — Верно, он её в тундру услал.
Вышел из яранги, топнул ногами, обутыми в торбаза келэ, — стали ноги когтистыми лапами. Взмахнул руками — стали руки широкими крыльями. Не Сэкен это уже, а орёл. Поднимается вверх плавными кругами. Велика верхняя тундра, но орёл со своей высоты всю её из конца в конец видит. Нет нигде дочки Танаыргина.
Смотрит дальше орёл — на одном краю тундры пасется большое стадо. Оленей в нём так много, как звёзд на небе, как в море капель, как снежинок в сугробе.
«Не там ли прячется моя невеста, дочь Танаыргина?» — подумал Сэкен.
Сложил крылья, пал на землю камнем. Мигом обернулся евражкой, между оленьими копытами побежал. И тут нет дочки Танаыргина.
— Негде ей быть, кроме как в яранге! — сказал себе Сэкен и превратился в жука-букашку со светлыми пятнышками.
Расправил крылышки, поднялся в воздух. Орлом был — быстро края тундры достиг, у жука-букашки крылья маленькие — долго ими махать пришлось, пока до яранги добрался. Мимо Танаыргина пролетел, пожужжал у самого волосатого его уха.
Всю ярангу облетел — и поверху, и понизу. Увидел кучу сухих шкур, заполз туда. А там большой сундук стоит. Жуку-букашке не поднять тяжелой крышки. Зато он в щёлку протиснуться может. Так Сэкен и сделал.
Сидит в сундуке девушка — дочь Танаыргина. Смеётся, радуется, что Сэкен её нашёл. Стал жук-букашка опять человеком. Ногой по тяжёлой крышке сундука ударил, вышиб её. Разбросал шкуры, взял за руку девушку и вывел на середину яранги. Тут и разглядел её Сэкен, залюбовался. Всё правду мать рассказывала — длинноволосая она, легкая, как олень!
— Ну что ж, — говорит Танаыргин, — что найдено, то не спрятано, что обещано, то назад не возьмёшь!
А в нижней тундре мать Сэкена уже плакать устала, что сын долго не возвращается. Вышла она однажды утром из яранги, налево-направо, вперёд-назад посмотрела — не видно Сэкена, не идёт он домой. Глянула вверх — плывёт в небе маленькое облачко, все ближе подплывает, всё ниже спускается.
— Спеши, спеши, Сэкен, сыночек, — запела старуха, — я тебя чаем напою, жирным мясом накормлю.
— Ты с кем там, жена, говоришь? — спрашивает старик из яранги.
— Да так, сама с собой.
Разожгла она огонь, повесила чайник и опять вышла из яранги.
Облачко к самой земле припало. Спрыгнул с него Сэкен, обнял мать. За первым облачком приплыло второе облачко, за ним — туча. Со второго облачка сошла молодая жена Сэкена, с тучи — большое стадо оленей.
Выглянул старик отец, открыл рот от удивления. А потом ещё больше удивляться пришлось: жена Сэкена махнула рукой — и выросла перед ними белая как снег, большая, как сопка, яранга.
Вошли они все в ярангу. Опять махнула рукой длиннокосая с верхней тундры — заблестела вокруг медная посуда, сам вспыхнул огонь в очаге, закипела вода в котле, где варился целый олень.
Если увидишь в тундре белую ярангу, похожую на снежную сопку, так и знай: это яранга славного Сэкена, который женился на дочери Танаыргина из верхней тундры.