Примечание: Все истории в этом блоге основаны на обобщенном терапевтическом опыте и являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны.
Кристина вошла в кабинет, и первое, что я заметила — это не её тело, а то, как она пыталась сделать его меньше, невидимым. Плечи ссутулены, взгляд опущен, объемистый худи, словно кокон, скрывал её формы. Кристине было 16 лет. В медкарте девочки стоял диагноз «ожирение», было пройдено множество врачей, в том числе эндокринолог и психиатр - все это мне рассказала мама Кристины на предварительной встрече. Но в глазах подростка жила настоящая проблема — всепоглощающая ненависть к себе и тихая, но неизбывная боль отвержения.
Первые месяцы нашей работы были похожи на танец вокруг пропасти - один шаг не туда и девочка падала в слезы и еще большую ненависть к себе. Она говорила о еде с отвращением: «Я просто слабая. Я не могу остановиться. Я ненавижу себя за каждый кусок». Её тело было для неё чужим, враждебным объектом, «уродливым и недостойным любви». Она называла его «оно» — «оно расползается», «оно не влезает в джинсы», «оно вызывает у людей отвращение».
Но за этим монолитом ненависти начали проступать иные очертания. Постепенно, осторожно, мы стали исследовать, какую функцию выполняла для Кристины эта «броня» из жира.
Она начала рассказывать о матери. Элегантной, идеально ухоженной женщине, чья любовь, как ощущала Кристина, была условной и выдавалась, как награда: за отличные оценки, за безупречный вид, за сдержанность в еде. Мамин взгляд, полный легкой досады, когда Кристина брала добавку, был страшнее любой ссоры. Он без слов сообщал: «Ты меня разочаровываешь. Ты — моё недоразумение».
В психике девочки создался еще в младенчестве и с годами укрепился внутренний объект, репрезентирующий мать - этот объект стал тем самым критиком, жестоким, надзирающим, беспощадным. Реальная мама могла и не быть такой тираничной и ужасающей, но фантазийный внутренний объект девочки стал именно таким - садирующим, вызывающим желание защититься.
И тогда картина начала складываться.
Тело девочки стало живой метафорой её внутреннего мира. «Если уж моя собственная мать не может меня принять, значит, я и правда недостойна любви», — было бессознательным заключением.
Переедание стало актом отчаяния — попыткой «заесть» невыносимую внутреннюю пустоту, ту самую, что образовалась от недостатка материнского тепла (возможно у матери не было грудного молока или была послеродовая депрессия). Но одновременно это был и акт тихого бунта. «Ты хочешь, чтобы я была хрупкой и изящной, как ты? А я не буду. Я буду большой, заметной, другой. Это МОЁ тело, и я могу делать его таким, каким хочу».
Её ожирение стало щитом. Оно защищало её от опасного мира взросления, сепарации, сексуальных желаний, от требований быть привлекательной и сталкиваться с риском новых отвержений. «Кто захочет такую, как я?» — эта мысль, полная боли, парадоксальным образом давала ей ощущение безопасности. Если ты заранее отвергнут, тебя не смогут отвергнуть снова.
В процессе нашей долгой работы Кристина начала видеть эту связь. Она плакала, осознав, что её ненависть к телу — это переадресованная ненависть к тому невыносимому чувству брошенности, которое она испытывала с детства. Мы обнаружили, что её ночные «срывы» почти всегда случались после напряженных ужинов с матерью, где та делала «безобидное» замечание о её внешности.
Медленно, очень медленно, она начала отделять голос фантазийной матери внутри себя от своего собственного голоса. Она начала замечать, что ненавидит не своё тело, а ту роль, которую оно будто бы обречено играть — роль доказательства её «неправильности».
Переломным моментом стала одна сессия, когда она, говоря о матери, вдруг резко остановилась и сказала с изумлением: «Знаете… а ведь я даже не знаю, какая еда на вкус для меня. Я всегда ем, чтобы заглушить что-то. Чтобы наказать себя. Чтобы позлить её. Я никогда не спрашивала себя: «А я это хочу? Мне это нравится?»».
В этот момент в кабинете появилось не её симптоматическое «Я» — запуганная девочка или мятежный бунтарь. Появилось зарождающееся истинное «Я» Кристины, которое впервые осмелилось спросить о своих собственных желаниях.
Её путь к миру с собой ещё не завершен. Но её тело постепенно перестает быть полем битвы с матерью и становится территорией для диалога с самой собой. И, возможно, однажды фраза «Это моё тело» в её устах будет звучать не как приговор, а как начало истории любви.