— И вот я ей говорю, Маша, ты что, с ума сошла? А она мне... Ой, Зиночка, смотри, Оленька наша вернулась!
Ольга застыла на пороге, сжимая в руке ручку чемодана на колесиках. Ключ еще торчал в замке двери.
Первое, что ударило в нос — это не запах. Это была вонь. Смесь кислой капусты, дешевого табачного дыма, чего-то затхлого и чужого пота. Ее квартира, ее «двушка» в тихом спальном районе, которую она вылизывала и наполняла ароматами кофе и книжной пыли, пахла теперь как привокзальный буфет.
— Оля! А мы тебя ждем-ждем! — раздался из кухни бодрый, лязгающий голос свекрови, Марии Петровны. — Зина, ну что ты стоишь? Помоги невестке, забери чемодан!
Из коридора, вытирая руки о цветастый халат, который Ольга сразу опознала (ее собственный, шелковый, подарок Ивана на прошлую годовщину), вышла золовка Зинаида. Ее лицо, обычно бледное и постное, сияло каким-то нездоровым, суетливым восторгом.
— Оленька, с приездом! Как отдохнула? Ой, загорела-то как!
Ольга молча смотрела. Она была учителем литературы. Она знала слова. Она могла объяснить разницу между ямбом и хореем, могла часами говорить о трагедии Анны Карениной. Но сейчас в ее голове был только оглушительный, белый шум.
В ее прихожей стояли чужие, стоптанные мужские кроссовки 44-го размера и пара женских ботинок, из которых вываливались грязные стельки. На ее зеркале висела чья-то кепка.
— Что... — голос сел, и она откашлялась. — Что здесь происходит?
Мария Петровна, полная, властная женщина лет шестидесяти пяти, бывший бухгалтер с «Останкино», выплыла из кухни. Она была в своем «боевом» домашнем платье в мелкий цветочек, которое туго обтягивало ее монументальную грудь.
— Оленька, ну что ты как неродная? Проходи, не стой в дверях! Устала ведь с дороги. Мы тут... немного обустроились.
«Обустроились».
Ольга сделала шаг внутрь и оглядела гостиную. Ее диван, который она так любила, был разложен. На нем валялось смятое постельное белье сомнительной свежести. Журнальный столик из карельской березы был заставлен грязными кружками и тарелкой с засохшими макаронами. А в ее любимой венецианской вазе, которую она привезла из Италии, вместо цветов... стояли три луковицы, пустившие зеленые перья.
— Ваня... — это было единственное имя, которое она смогла вытолкнуть из себя. — Где Иван?
— Да на «съемках» твой Ваня! — фыркнула Мария Петровна, уперев руки в бока. — Хлопает в ладоши за три копейки на очередном ток-шоу. Работа у него такая, ты же знаешь. Зритель в массовке. Звучит-то как! А мы тут, значит, семью спасаем.
Ольга чувствовала, как холодный пот прошиб ее под футболкой, привезенной из солнечного Сочи. Две недели. Она уехала всего на две недели в санаторий, выбила путевку от профсоюза. Впервые за три года. Две недели тишины, моря и ингаляций.
А вернулась она в... коммуналку.
— Кого спасаем? — глухо спросила Ольга.
— Зиночку нашу! — трагически вздохнула Мария Петровна, кивая на золовку. — Муж-то ее, ирод, совсем взбесился! Руки распускать начал! Мы с Ванечкой (так она звала Ивана) посовещались и решили — нельзя сестру в беде бросать! Вот, перевезли ее пока к нам. С сыночком. Толик! Толенька, иди поздоровайся с тетей Олей!
Из спальни Ольги, из ее спальни, вывалился долговязый парень лет семнадцати в растянутых трениках и с наушниками на шее. Он жевал бутерброд, крошки сыпались на пол.
— А, здрасьте, — буркнул он и уставился в смартфон.
В спальне. В ее спальне. Где стояла их с Иваном кровать, где лежали ее книги, ее ночные крема.
У Ольги потемнело в глазах.
— Вы... спите... в моей спальне? — прошептала она.
— Ну а где ж им? — возмутилась Мария Петровна. — Не на полу же! Мы с Зиночкой и Толиком там, а Ванечка твой пока на диване. А ты, ну... ты же не барыня, можешь и с мужем пока. Диван большой.
Зинаида тут же подхватила:
— Оль, ты не подумай! Мне так неудобно! Но Колька, он же... он мне фингал поставил! Вот, смотри!
Зина театрально откинула прядь сальных волос, демонстрируя желтеющий синяк.
— Мама сказала, что ты не будешь против. Мы же семья. «В тесноте, да не в обиде», — так ведь говорят?
«Так говорят те, кто сидит на чужой шее», — мелькнула у Ольги злая мысль, но она промолчала, пытаясь удержать реальность.
— Иван... — она набрала номер мужа. Короткие гудки. Сбросил.
— Да не до тебя ему, Оленька, — назидательно сказала свекровь. — Он на работе. Человек деньги зарабатывает, как может. А ты, вместо того чтобы семью мужа принять, скандал с порога устраиваешь? Ты же учитель, литературу преподаешь. Должна быть мудрой, сострадательной.
Ольга медленно опустила чемодан. Она посмотрела на свои руки. Маникюр, который она сделала перед отъездом, облупился.
— Мария Петровна, — сказала она так тихо, что даже Толик оторвался от телефона. — Зина. Я очень устала. Я хочу принять душ и лечь спать. В свою кровать.
— Ну, милая, придется потерпеть, — не моргнув глазом, ответила свекровь. — Видишь, люди в беде. Ты же знаешь, Оленька, есть такое простое житейское правило: «кто везет, на том и едут». Ты у нас сильная, ты и повезешь.
Это был удар ниже пояса. Ольга вспомнила, как тащила на себе Ивана, когда он полгода сидел без работы. Как оплачивала его кредиты, взятые на «раскрутку бизнеса», который прогорел через месяц. Как его «работа» в массовке едва покрывала его расходы на проезд и сигареты. А она, учитель литературы с двумя классными руководствами, пахала с утра до ночи.
— Я сказала, — Ольга подняла глаза, и в них плескалась уже не усталость, а холодная, ясная ярость, — чтобы через час вас здесь не было.
Мария Петровна ахнула и схватилась за сердце.
— Оля! Да ты что! Ты нас... на улицу? Ночью?
— Сейчас шесть часов вечера. У вас есть время. У Зинаиды есть муж. Если он ее бьет, есть полиция. Есть кризисные центры.
— Ты... ты... — задохнулась Зина. — Да я... да мы... Мама!
— Вот! Вот, Ванечка, смотри! — заголосила Мария Петровна, потому что в этот момент в замке провернулся ключ, и в квартиру ввалился Иван.
Иван был высокий, сутулый, с вечно виноватым выражением лица. Увидев Ольгу, он побледнел, потом покраснел.
— Оленька... Ты... ты рано.
— Я вовремя, Ваня, — отчеканила Ольга. — Объясни мне, что это.
Иван заметался взглядом между матерью и женой.
— Оль, ну маме надо было помочь... Зине некуда идти...
— У Зины есть трехкомнатная квартира, которую ей оставила бабушка! — взорвалась Ольга. — Я что, совсем идиотка? Вы решили, что я никогда не вернусь?
Мария Петровна тут же сменила тактику. Она перестала хвататься за сердце и посмотрела на Ольгу с презрением.
— Ах, вот оно что! Квартирный вопрос! Все-то вы, москвичи, о метрах думаете! А о душе? Квартира-то эта, Оленька, может, и твоя по бумагам, добрачная. Но сын мой, Ванечка, здесь живет! Он тут прописан! А значит, и мы, его семья, имеем право!
Ольга рассмеялась. Сухо, надрывно.
— Право? Вы сейчас серьезно? Мария Петровна, вы же бухгалтер. Вы должны цифры любить. Так давайте посчитаем.
Она шагнула в гостиную, схватила листок бумаги — о, ирония, это была ее распечатка к уроку по «Грозе» Островского — и взяла ручку.
— Статья 36 Семейного кодекса Российской Федерации. Имущество, принадлежавшее каждому из супругов до вступления в брак, является его собственностью. Эта квартира — моя. Она досталась мне от бабушки.
— Но Ваня делал ремонт! — взвизгнула Зина.
— Ремонт? — Ольга усмехнулась. — Поклейка обоев, на которые я дала деньги? Это называется «неотделимые улучшения»? Не смешите. Иван прописан здесь с моего согласия. Но он не собственник. И его регистрация не дает ему права вселять сюда... — она обвела их взглядом, — всю свою родню без моего письменного согласия.
Мария Петровна побагровела. Она не ожидала такого отпора от «тихой училки».
— Ты... ты нас законом пугать вздумала? Да ты знаешь...
— Я знаю, — перебила Ольга, и ее голос окреп. Он стал таким, каким она говорила с зарвавшимися старшеклассниками. Тот самый «командный голос» учителя. — Я знаю, что прямо сейчас я вызываю участкового. И пишу заявление о самоуправстве и нарушении неприкосновенности жилища.
— Оля, не надо! — взмолился Иван. — Мама, Зина, ну соберитесь, поезжайте домой...
— Домой? — взвыла Мария Петровна. — Ты нас гонишь, сынок? Ради этой... мегеры?
Она вцепилась в рукав Ивана.
— Ванечка, ты же мужчина! Поставь ее на место! Скажи ей! Чья тут семья главная?
Иван застыл. Он смотрел то на мать, то на Ольгу. Он потел. Ему было жалко себя, жалко мать, жалко сестру, и он до смерти боялся Ольгу. Его работа заключалась в том, чтобы сидеть тихо и хлопать, когда загорится лампочка. Он не умел принимать решения.
— Оля... ну пусть они хоть переночуют... Куда они сейчас?
Это была его ошибка.
Ольга посмотрела на него. Долго. Она смотрела на этого мужчину, за которого вышла замуж по какой-то слепой, глупой любви пять лет назад. Она видела его слабость, его нежелание взрослеть, его вечную позицию «массовки» в собственной жизни.
— Иван, — сказала она предельно четко. — Либо они уходят сейчас. Либо ухожу я. И подаю на развод. И на твое выселение, как бывшего члена семьи.
— Ты не посмеешь! — ахнула Мария Петровна.
— Посмею. — В глазах Ольги был лед. — Вы, Мария Петровна, привыкли, что я молчу. Что я «интеллигентная». Вы думаете, что люди, которые читают Чехова, не умеют бороться за себя? Вы путаете интеллигентность со слабостью. А зря. Как говорил тот же Чехов: «Надо по капле выдавливать из себя раба». И я, кажется, сегодня выдавила последнюю каплю.
Она достала телефон.
— У вас пятнадцать минут. Потом я звоню.
Мария Петровна поняла, что проиграла. Вся ее бухгалтерская спесь, все ее «останкинские» замашки разбились о спокойную уверенность Ольги.
— Ну и... змею ты пригрел, Ваня! — прошипела она, толкая Зину в сторону спальни. — Собирай манатки! Не будем тут унижаться!
— Мама... — растерянно пробормотал Иван.
— Молчи! — рявкнула она на него. — Подкаблучник!
Начался лихорадочный, злобный сбор вещей. Они швыряли одежду в сумки, роняя на пол Ольгины книги, которые приспособили под подставку. Толик что-то бубнил себе под нос, но, поймав взгляд Ольги, заткнулся.
Зина на прощание попыталась разыграть драму.
— И куда я пойду? К нему? Он же убьет меня!
— Зина, — устало сказала Ольга, — я пять минут назад видела, как тебе в Вотсап писал твой «ирод». Он спрашивал, когда вернёшься. Перестань.
Зина вспыхнула. Ложь, так хорошо работавшая на Ивана и Марию Петровну, перед Ольгой рассыпалась. Вся эта «трагедия» была, очевидно, спектаклем, срежиссированным свекровью, чтобы «прогнуть» невестку и пожить в московской квартире «на всем готовом».
Через двадцать минут, которые показались Ольге вечностью, дверь за захватчиками захлопнулась. Мария Петровна на прощание плюнула на коврик у двери.
В квартире воцарилась тишина. Густая, тяжелая, пропитанная запахом капусты и чужого присутствия.
Иван стоял посреди разгромленной гостиной, виновато глядя в пол.
— Оль...
Ольга молча подошла к окну и распахнула его настежь. Морозный (хотя был сентябрь) воздух ворвался в комнату.
— Оля, я... я не знал, что делать. Мама так давила...
Ольга повернулась. Она была бледной, но спокойной.
— Ваня. Ты знаешь, чем отличается главный герой от массовки?
Иван вздрогнул.
— Чем?
— Главный герой действует. Он принимает решения. Он несет ответственность. А массовка просто создает фон. Ты всю жизнь выбираешь быть фоном. В телевизоре, в жизни своей матери, в нашей... в моей жизни.
— Но я... я люблю тебя!
— Любовь — это глагол, Ваня. Он означает «делать». «Защищать». «Беречь». А ты сегодня «позволил». Ты позволил чужим людям войти в мой дом, спать в моей постели, носить мои вещи и есть из моей посуды. Ты позволил им унизить меня.
Она взяла свою сумку с ноутбуком, где лежали ее планы уроков.
— Я... я поживу пока у подруги.
— Оля! Нет! Постой!
— Мне нужно подумать, Ваня. А тебе... тебе нужно решить. Ты хочешь стать главным героем или так и останешься «зрителем в массовке»?
Он кинулся к ней, попытался обнять.
— Я все уберу! Оль, я все-все уберу! Я им больше никогда не...
— Дело не в уборке, Ваня. — Она мягко, но настойчиво убрала его руки. — Дело в том, что ты должен был следить за порядком, а не стелить им мою постель.
Она вышла из квартиры, оставив его одного посреди хаоса.
Ольга шла по темной улице, вдыхая чистый вечерний воздух. Она не плакала. Впервые за долгие годы она не чувствовала себя «сильной», которая «везет». Она чувствовала себя свободной.
Она знала, что бороться можно и нужно всегда. Не для того, чтобы кому-то что-то доказать. А для того, чтобы не позволить никому превратить твою жизнь в затхлый привокзальный буфет. Даже если эти люди — твоя «семья».