Михаил Бахтин не был ни формалистом, ни структуралистом, ни семиотиком — хотя иногда некоторые его методы обращения с материалом похожи и на первое, и на второе, и на третье. После себя он оставил много терминов, каждый из которых стал нерукотворным памятником ему: хронотоп, карнавализация, мениппея — и то, что нас сегодня интересует: полифонизм. Термин этот он применял к творчеству Достоевского, разглядев множественность точек зрения именно в его романах, с чем потом долго и упорно спорили многие литературоведы. Бахтин писал так:
«В его [Достоевского — В. А.] произведениях появляется герой, голос которого построен так, как строится голос самого автора в романе обычного типа. Слово героя о себе самом и о мире так же полновесно, как обычное авторское слово; оно не подчинено объектному образу героя как одна из его характеристик, но и не служит рупором авторского голоса. Ему принадлежит исключительная самостоятельность в структуре произведения, оно звучит как бы рядом с авторским словом и особым образом сочетается с ним и с полноценными же голосами других героев». (Михаил Бахтин, «Проблемы поэтики Достоевского»)
Полифония, как известно, термин вообще-то музыкальный: означает буквально «многоголосие» — несколько голосов, которые звучат синхронно, гармонично и, главное, равноправно. В этой записи, например, максимально наглядно показано, как выглядит и звучит полифония, на примере Баха: в его бесконечном каноне один голос исполняет мелодию в привычном виде, второй голос синхронно исполняет то же самое, но в обратном порядке – в итоге голоса встречаются, меняются местами, и музыка продолжается до бесконечности. В целом, для полифонии неважно, что именно исполняют голоса и сколько их — главное, чтобы в каждый момент времени они звучали гармонично и равноправно.
В литературе все устроено так же: в полифоническом романе голоса многих героев звучат равноправно, у всех есть собственные точки зрения, ни одна из которых не является главной и единственно верной. Автора полифонического романа не требуется ограничивать или «убивать» при помощи разных философий, интерпретационных подходов и т.д. — этот автор настолько преисполнился смирения, что сам себя убирает из текста, оставляя свободного читателя один на один с героями, которые по-разному рассказывают о событиях и о своем отношении к ним.
Казалось бы: вот она, искомая свобода интерпретации, равноправие автора, героев и читателей. Но как раз здесь у читателя и могут начаться проблемы.
Он-то привык, что всезнающий автор всегда ведет его по тексту за руку, подмигивает, когда надо, – вообще, всячески дает понять, как надо себя читать. Подкинуть такому несамостоятельному читателю полифонический роман – примерно то же, что учить ребенка плавать, забросив на середину реки. Каков в этой ситуации главный рефлекс утопающего читателя? Ну конечно, за что-то ухватиться.
Читатель по привычке начинает искать один главный голос персонажа, за которым послышится голос самого автора. Он начинает искать единственно верную точку зрения, одну или несколько основных мыслей. Само по себе действие понятное и логичное: если вокруг хаос, нужно навести порядок — найти центр, а вокруг по периферии выстроить остальную Вселенную.
Вот эта попытка сотворения мира в одном отдельно взятом тексте (или в творчестве автора, или в философском направлении и пр.-пр.) называется логоцентризмом.
Термин «логоцентризм» придумал не Жак Деррида, а другой философ, тоже ученый. Но именно в теории деконструкции Деррида (и в постмодернизме в целом) этот способ мышления стал играть очень важную роль. Логоцентризм — это благое намерение навести порядок, но порядок этот наводится жесткой рукой. Избавившись от диктата автора, не умеющий управлять своей свободой интерпретатор сам себя загоняет обратно в диктатуру: из прочитанного текста (в широком смысле) он выдирает единственную мысль, единственный термин, единственный голос, и начинает считать их основополагающими, центральными. При этом те мысли и идеи, которые он вырвал из контекста, могут быть не только не главными, но и вообще – не быть в тексте, их может сформировать отрывочное читательское воображение.
Иначе говоря, читатель начинает подчинять себя самому себе, своей картине мира и своей интерпретации. И хорошо, если только своей: можно подчиняться и интерпретации лектора, и составителя хрестоматии, и ресурса «Брифли» — все они работают по принципу логоцентризма. Забавно в этом смысле слышать, когда Россию с гордостью называют логоцентричной страной: что называется, оговорка по Фрейду. Прежде чем делать ей такой комплимент, неплохо было бы для начала уточнить термины.
Логоцентризм с полифонией изначально никак не связан, но с птичьего полета видно, как эти явления друг с другом контрастируют. И вот вопрос:
если наше читательское сознание устроено так, что мы неизбежно возвращаемся в подчиненное состояние, — есть ли вообще возможность для читателя стать свободным?
Ответа здесь пока нет.
Известен только один способ, который может — если может вообще — привести к этой свободе: пытаться составить для себя максимально полную картину мира (текста, творчества, направления – нужное подчеркнуть), опираясь на собственный опыт, непрерывно занимаясь познанием и надеясь, что количество будет переходить в качество. То есть планомерно развивать умение слышать и слушать — не одного, а всех, не голос, а полифонию.
Виктория Артемьева, специально для телеграм-канала «Читайная комната»
Читайте также: