Меня зовут Семён. А если уж по-взрослому, то Семён Сергеевич. Родился я в 1968 году, в самом сердце СССР, в городе, который тогда назывался Куйбышев, а сейчас снова стал Самарой. Моя жизнь – это кусочек большой истории страны, которой уже нет. Но для меня она была целым миром.
Появился я на свет в обычном роддоме, и первое, что я увидел, наверное, была белая шапочка на голове у акушерки. Мне об этом, конечно, мама потом рассказывала. А вот свои первые осознанные воспоминания я помню сам.
Целый мир в одной квартире.
Мы жили в коммунальной квартире на улице Фрунзе. Это был огромный, дореволюционный дом с высокими потолками и лепниной, которая в темноте казалась сказочными существами. Наша квартира номер 12 была целым государством. В ней было пять комнат и одна на всех огромная кухня с газовой колонкой, которая шипела, как злая змея, когда её зажигали.
Нас было трое: я, мама Лида – она работала на заводе «Прогресс» контролёром ОТК, и папа Сергей – он был инженером на том же заводе. Мы занимали одну комнату, 18 квадратных метров. Это была наша крепость. В комнате стояла стенка, диван-книжка, сервант с хрусталём, который доставали только по большим праздникам, и мой угол с кроватью и письменным столом.
А за дверью нашей комнаты начинался Большой Мир. Соседка тётя Шура, бывшая фронтовичка, которая вечно ходила в галифе и кирзовых сапогах, даже дома. Она меня баловала, подкармливала тушёнкой, которую почему-то всегда у неё была, и рассказывала страшные истории про войну, от которых у меня по коже бегали мурашки.
Рядом с ней жил дед Пётр, часовщик. Он был почти глухой и разговаривал очень громко. Вечно что-то паял паяльником в своей комнате, которая была завалена старыми будильниками и часами с кукушкой. А через стенку – молодая пара, Володя и Таня. Они только поженились, и у них постоянно играл «Битлз» на пластинках, которые Володя где-то «доставал». Мама говорила: «Опять эти завывания», – и качала головой, а мне нравилось.
Но главным местом силы была наша большая кухня. Здесь, под шипение чайника, решались судьбы мира. Тётя Шура спорила с дедом Петром о политике, мама с Таней обменивались кулинарными рецептами, а папа с Володей могли пропасть на вечер, играя в домино. Здесь пахло борщом, лавровым листом и каким-то особым, коммунальным духом, который уже не повторить. Здесь же я понял, что такое соседство – это когда ты и злишься на всех, потому что тесно, и не можешь без них жить, потому что они стали почти родными.
Двор и законы улицы.
Мой мир не ограничивался квартирой. Внизу был двор-колодец, вымощенный брусчаткой. Это была наша империя. Мы, пацаны, делились по возрастам. Старшие, лет по 14-15, курили за гаражами и слушали «Машину Времени». Мы, среднее звено, 8-10 лет, были основой двора. И были малышня, за которыми мы должны были присматривать.
Главным развлечением были игры. «Казаки-разбойники» на всем микрорайоне. Прятки, которые могли длиться до темноты. Футбол в любом чистом поле, где ворота обозначались двумя кирпичами. А ещё «ножички» и «банки». Зимой – хоккей с мячом на залитой катком площадке у школы и строительство снежных крепостей.
У нас был свой главарь – Жека по кличке «Банан», потому что был длинным и худым. Он был на два года старше и имел непререкаемый авторитет, так как единственный во дворе мог сделать «солнышко» на турнике. Его слово было законом. Он же учил нас первым пацанским понятиям: стоять за себя, не ябедничать, уважать старших и защищать младших (даже если эти младшие – противные девчонки).
Девчонки... Они были отдельным, непонятным народом. Они играли в «резиночки» и «классики», прыгали через резиночку, вызывая у нас смех и странное смущение. Особенно одна – Ирка, с косичками и веснушками, которая жила в соседнем подъезде. Я её дразнил, таскал за косички, а однажды подрался с Витькой из пятого подъезда, потому что он сказал, что Ирка – «дура». Почему я подрался? Сам не знал.
Но после этого Ирка угостила меня конфетой «подушечкой» с вареньем, и мы после этого дружили всё лето.
Школа.
В 1975 году я пошёл в первый класс. Школа № 49 была в двух кварталах от дома. Помню свой первый портфель, коричневый, кожаный. В нём лежали деревянный пенал, счёты и букварь с зелёной обложкой.
Школа была не просто школой. Это был идеологический цех. С первого класса нас готовили стать строителями коммунизма. Мы пели песни про Ленина, учили стихи про «дедушку Ленина», а во втором классе нас, наконец-то, приняли в октябрята. Мы получили свои звёздочки с портретом Владимира Ильича в детстве. Я был горд невероятно!
Потом была пионерия. Это было серьёзно. Торжественная линейка, красный галстук, который нужно было уметь правильно завязывать, пионерский салют и клятва: «...горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин...». Нас водили на субботники, мы собирали макулатуру и металлолом. Сбор макулатуры был целой эпопеей! Мы обходили все квартиры, выпрашивая старые газеты и книги. За 20 кг макулатуры давали талон на какую-нибудь дефицитную книгу, например, на Дюма. А за металлолом мы лазили по помойкам и стройкам, находя ржавые железки. Считалось, что мы помогаем стране.
Но была и другая школа. Наша учительница литературы, Анна Васильевна, женщина с седыми пучком волос и добрыми глазами, могла настолько увлечь чтением «Тараса Бульбы» или «Войны и мира», что мы забывали про всё. Она учила нас не просто читать, а чувствовать. И именно она, рискуя, давала нам почитать запрещённого Солженицына или Пастернака, перепечатанные на папиросной бумаге машинописные листки – «самиздат». Это был другой, страшный и манящий мир.
А ещё был вкус школьной столовой. Незабываемый вкус гречневой каши с котлетой, компота из сухофруктов и булочки «с пылу с жару», которую мы называли «подошвой». Этот запах – гречки, масла и чего-то ещё неуловимого, школьного – остался со мной навсегда.
Родители.
Они были детьми войны. Папа родился в 1940-м, мама – в 1942-м. Их собственное детство было голодным и трудным. Может, поэтому они так хотели дать мне всё самое лучшее.
Папа, Сергей Петрович, был человеком дела. Неразговорчивым, строгим, но справедливым. Он всё умел делать своими руками. По вечерам что-то чинил, паял, мастерил. Именно он собрал наш первый телевизор, «Рекорд», с такой линзой, которую нужно было наполнять дистиллированной водой, чтобы экран казался больше. Мы всей коммуналкой смотрели «Кабачок «13 стульев» и «Голубой огонёк». Папа был для меня образцом мужчины. Он никогда не жаловался, не ныл. Просто делал своё дело. Работал, обеспечивал семью. Его уважали на заводе. Иногда он брал меня с собой на работу в выходной день. Завод «Прогресс» казался мне целым городом с собственными улицами, домами-цехами и своим запахом – металла, машинного масла и чего-то космического. Папа делал детали для ракет. И я гордился этим.
Мама, Лидия Ивановна, была его полной противоположностью. Энергичная, живая, она успевала всё: работать, управляться по хозяйству, стоять в бесконечных очередях, готовить, и ещё находить время, чтобы помочь всем соседкам. Она была душой нашей коммуналки. У неё был талант находить общий язык с кем угодно. Именно она «доставала». Это было особое советское искусство. «Достать» дефицитные болгарские сапоги, баночку кофе «Жокей», кусок сервелата к Новому году. У неё была целая сеть «барахолок» и знакомых продавщиц. Она меняла, покупала, договаривалась. Благодаря ей у нас на столе всегда было не только необходимое, но и что-то «вкусненькое».
Они редко говорили о любви. Их любовь была в делах. В том, как папа приносил маме первые весенние цветы 8 марта, а мама оставляла ему самый большой кусок мяса. Они были двумя опорами, на которых держался мой мир.
Юность: рок-н-ролл, джинсы и первые сомнения.
Наступили 80-е. Я стал подростком. Коммуналку мы, наконец, поменяли на отдельную «двушку» в панельной хрущёвке на окраине. Своя комната! Это была неслыханная роскошь. И здесь началась моя настоящая юность.
Пионерский галстук сменился комсомольским значком. Комсомол был уже не так серьёзен, как пионерия. Мы ходили на собрания, но это было формальностью. Настоящая жизнь кипела в другом.
Мы открыли для себя рок-музыку. Это была не «Машина Времени», которую уже передавали по радио, а нечто подпольное. Мы слушали «Аквариум», «Кино», «Алису». Записали на бобины с затертыми до дыр пластинками «Гражданской обороны» и «НАУ». Это была музыка протеста, непонятная, но цепляющая за душу. Мы собирались у кого-нибудь дома, когда родителей не было, ставили магнитофон «Весна-202» и слушали эти хриплые записи, чувствуя себя бунтарями.
Появился культ вещей. Настоящая ценность – это фирменные джинсы, куртка «варенка», кроссовки «Адидас». Но чтобы их достать, нужны были либо бешеные деньги, либо блат. У меня не было ни того, ни другого. Я донашивал то, что могла «достать» мама. Это вызывало комплексы, но мы как-то выкручивались. Обменивались, перешивали.
А ещё были посиделки в «камчатке» – курилке у подъезда, где мы спорили до хрипоты о жизни, о политике, о Боге. Мы начали сомневаться. В том, что нам говорили по телевизору, в газетах. Помню, как в 1985 году объявили о начале Перестройки. Мы слушали выступления Горбачёва и чувствовали, что наступает что-то новое, непонятное и пугающее. Появились первые кооперативы, первые фильмы, которые раньше были под запретом.
И, конечно, любовь. Не детская вражда с Иркой, а настоящая. Её звали Лена. Она училась в параллельном классе. Длинные светлые волосы, зелёные глаза и смех, от которого перехватывало дыхание. Мы встречались тайком от всех, гуляли по набережной Волги, держась за руки, и говорили о будущем. Оно казалось таким ясным: институт (я мечтал о политехе, как папа), работа, своя квартира... Обычная советская мечта.
Как-то сидели мы с друзьями на скамейке в парке Горького в 1991 году, в августе. По радио у кого-то из прохожих мы услышали странные сообщения о путче. Танки в Москве. Мы не до конца понимали, что происходит, но чувствовали – рушится мир. Наш советский, привычный, хоть и не всегда простой мир.
Эпилог.
СССР не стало. Постепенно, почти незаметно, он растворился. Исчезли пионерские галстуки и комсомольские билеты. Завод, на котором работали родители, еле держался на плаву. Папа ушёл в кооператив, мама торговала на рынке. Всё перевернулось.
Сейчас я сам уже дед. Моя дочь выросла в другой стране, с другими идеалами. И когда она спрашивает: «Пап, а каково это было – жить в СССР?», я не знаю, что ответить.
Это было сложно. Очереди, дефицит, железный занавес, страх сказать лишнее.
Но это было и прекрасно. Это было чувство локтя. Когда сосед – это не просто человек за стеной, а почти родственник. Когда во дворе за тебя готовы порвать любого, а потом поругать за разбитое окно. Это запах маминых пирожков, которые она пекла на всю коммуналку. Это гордость за отца, который делал детали для космических ракет. Это ощущение, что ты – часть чего-то огромного, великого, пусть и во многом мифического.
Это моё детство. Моя юность. Моя страна, которой нет. И сколько бы лет ни прошло, я буду помнить и шипение газовой колонки на общей кухне, и вкус школьной гречки, и хриплый голос Виктора Цоя, доносящийся из старого магнитофона. Всё это – я. Всё это – моя история.