Валентина Петровна проснулась от того, что крестик впился ей в шею. Она повернулась на другой бок, но цепочка опять натянулась и больно врезалась в кожу. Сквозь сон она попыталась поправить его, но пальцы никак не могли нащупать застёжку.
Муж посапывал рядом, и она старалась не шуметь. Наконец встала, прошла на кухню и включила свет над раковиной. В отражении на тёмном стекле окна увидела своё лицо, помятое от подушки, седые волосы растрёпаны. А на шее красная полоска от цепочки.
Крестик этот ей подарила мама на восемнадцатилетие. Серебряный, с мелкими завитками по краям. Мама тогда сказала:
- Носи, доченька, и Бог тебя убережёт от всякого зла.
Валентина носила. Сорок два года не снимала, только когда в больницу ложилась на операцию, да и то медсестре отдавала, чтобы сохранила. Привыкла так, что даже не замечала его на себе. Как родинку какую-нибудь не замечаешь, так и крестик.
А теперь вот мешает. Натирает, давит, и спать не даёт. Она провела пальцами по красной полоске на шее и поморщилась. Больно.
В холодильнике нашлась вчерашняя курица, Валентина отщипнула кусочек, съела, запила водой. Спать не хотелось уже. Села у окна, глядя в темноту. Фонарь во дворе мигал, его давно пора менять, но кто этим будет заниматься...
Мама её умерла три года назад. В последние месяцы совсем плохо было, лежала, ничего не понимала. Валентина ухаживала за ней, мыла, кормила с ложечки, меняла бельё. И всё это время мама твердила одно и то же:
- Ты крестик носишь? Покажи мне, покажи!
Валентина показывала, мама успокаивалась ненадолго. Потом опять начинала:
- А ты в церковь ходишь? Молишься? Господи, спаси и сохрани мою девочку...
Церковь... Валентина и правда ходила, но как-то через силу. Стоит в толпе, свечку ставит, а в душе пусто. Слова молитвы знает наизусть, а произносит их и не чувствует ничего. Как будто не она говорит, а кто-то другой её языком.
Помнит, как однажды после службы подошла к ней старушка, лет девяноста, наверное, вся сгорбленная, с палочкой.
- Деточка, - говорит, - что ты такая печальная? Бог видит твои страдания.
А Валентина и не знала, что ответить. Какие страдания? Всё вроде нормально. Муж живой-здоровый, дочка замужем, внуки подрастают. Пенсия небольшая, но хватает. Чего страдать-то?
- Спасибо вам, бабушка, - только и сказала.
Старушка посмотрела на неё долгим взглядом, покачала головой и пошла прочь, стуча палкой по каменному полу.
После маминых похорон Валентина почувствовала, что крестик стал тяжелее. Не в прямом смысле, конечно, а так, будто он давит на грудь. Она думала, что это от горя, что пройдёт. Но не проходило. Наоборот, с каждым месяцем становилось всё хуже.
Дочка Катя как-то приехала в гости, привезла внуков. Сидели на кухне, чай пили, разговаривали.
- Мам, а ты чего такая неживая? - спросила Катя, внимательно разглядывая её. - Устала?
- Не знаю, Катюш. Вроде не устала, а сил нет.
- Так может к врачу надо? Анализы сдать?
- Сдавала уже. Всё в норме, говорят.
Катя задумалась, потом осторожно произнесла:
- Мам, не обижайся, но мне кажется, тебе психолог нужен. Ну это нормально, после смерти бабушки...
- Да какой психолог, - отмахнулась Валентина. - Это всё ерунда. Само пройдёт.
Но не прошло. Она вставала по утрам и не понимала, зачем. Готовила еду, убиралась, ходила в магазин, встречалась с подругами. Всё делала правильно, как положено. А внутри пустота, как будто выкачали что-то оттуда и не вернули обратно.
Муж её, Борис Иванович, заметил тоже.
- Валь, может отдохнуть съездим куда? На море, например? Давно не были.
- Зачем на море, Боря? Денег лишних нет, да и не сезон сейчас.
- Ну тогда к Катьке на недельку? Внуков проведаешь, тебе легче станет.
- Не надо мне к Катьке, у неё своя жизнь. Чего я там забыла?
Борис Иванович вздохнул, но спорить не стал. Он у неё такой, тихий. За тридцать пять лет брака ни разу голос не повысил, не то что руку.
Как-то вечером Валентина сидела перед телевизором, но не смотрела, просто в экран уставилась. Борис читал газету, потом отложил её, посмотрел на жену.
- Валь, а ты веришь в Бога? - вдруг спросил он.
Она даже растерялась от такого вопроса.
- В смысле?
- Ну вот ты же крестик носишь всю жизнь, в церковь ходишь. Значит, веришь?
- Не знаю, Боря. Мама велела носить, я и ношу. А насчёт веры... Как-то не думала об этом.
- Странно это, - покачал головой Борис Иванович. - Ходить в церковь и не думать, веришь ты или нет.
- А ты веришь?
- Я? Не знаю. Мне кажется, если Бог есть, то он не такой, каким его в церкви рисуют. Он не за каждым следит с блокнотиком, кто чего не так сделал. И не наказывает за грехи. Просто есть что-то большое, непонятное, а мы его называем Богом, потому что другого слова не знаем.
Валентина задумалась. Впервые за много лет они разговаривали не о бытовых вещах, а о чём-то важном. И странно было слышать такие слова от Бориса, который всегда казался ей простым и незамысловатым человеком.
Ночью опять крестик мешал спать. Валентина ворочалась, пыталась устроиться поудобнее, но цепочка натягивалась, давила, натирала кожу. Она встала в третий раз за ночь, пошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. На шее уже не просто красная полоска, а ссадина какая-то.
Села на край ванны, провела рукой по лицу. Устала она. От этого крестика, от церкви, от мыслей об умершей маме, от того, что всю жизнь делала то, что от неё ждали, а не то, что сама хотела.
А чего она хотела? Валентина попыталась вспомнить. В восемнадцать лет хотела учиться на художника, рисовать. Но мама сказала, что это несерьёзно, что надо на бухгалтера идти, профессия надёжная. Валентина послушалась. Отработала на заводе тридцать лет бухгалтером, считала чужие деньги, а рисовать забросила.
Замуж за Бориса вышла тоже потому, что мама одобрила. Хороший человек, говорила, не пьёт, не курит, работящий. Любви особой не было, но ведь это в книжках только про любовь пишут, а в жизни главное - чтобы человек надёжный был. Так мама говорила, и Валентина поверила.
Дочку родила, потому что так положено. Воспитывала её строго, как мама её воспитывала. Не баловала, не жалела лишний раз, чтобы не разбаловать. А теперь Катя с ней холодно так общается, по обязанности. Приезжает, потому что надо, а не потому что хочется.
Всю жизнь прожила по чужим правилам. Мамины правила, церковные правила, общественные правила. А где она сама? Где её желания, её чувства?
Валентина посмотрела на крестик. Он висел на шее, потускневший от времени, с вытертыми завитками. Сорок два года. Почти вся сознательная жизнь.
Пальцы сами потянулись к застёжке. Она нащупала маленькое колечко, попыталась расстегнуть. Не получилось. Попробовала ещё раз, аккуратнее. Застёжка поддалась.
Цепочка с крестиком легла на ладонь. Валентина смотрела на неё и чувствовала, как что-то меняется внутри. Будто сняла тяжёлый рюкзак после долгого пути. Плечи расправились, дышать стало легче.
Она положила крестик на полочку над раковиной и вышла из ванной. Легла в кровать, устроилась на боку. Шея не болела. Ничего не давило, не натирало. Впервые за много месяцев заснула быстро и спала до самого утра без пробуждений.
Проснулась от того, что солнце светило прямо в лицо. Валентина открыла глаза и первым делом схватилась за шею. Пусто. Крестика нет. На секунду испугалась, но потом вспомнила и улыбнулась. Сняла. Сама сняла.
Встала, подошла к окну. Весна была в разгаре, деревья зеленели, птицы орали на все голоса. Красиво как! А она раньше и не замечала.
- Валь, ты чего такая довольная? - спросил Борис, войдя на кухню. Он посмотрел на неё внимательно. - И вообще какая-то другая сегодня.
- Да? - она засмеялась. - Может, я и правда другая.
- А крестик где?
- Сняла.
- Как сняла?
- Так. Надоел он мне. Мешал спать.
Борис Иванович молчал, видно было, что он в замешательстве.
- А мама твоя... Ну, то есть, она же просила...
- Мама умерла, Боря. Она меня любила, но она прожила свою жизнь. А я хочу прожить свою.
Он кивнул, ничего не ответил, сел пить чай. А Валентина вдруг почувствовала, что хочется ей на улицу. Прямо сейчас, вот так, в халате почти. Оделась быстро, вышла во двор.
Соседка Зинаида Степановна сидела на лавочке у подъезда с вязанием.
- О, Валюша, привет! Чего такая весёлая?
- Просто настроение хорошее, Зин.
- Это радость-то какая! А то ходила последнее время, как на похороны собралась. Я уж думала, заболела чего.
- Была больна, - согласилась Валентина. - А теперь выздоровела.
Зинаида Степановна хотела ещё что-то спросить, но Валентина уже пошла дальше. Вышла за территорию двора, свернула в парк. Там на аллее стояли мольберты, художники рисовали. Она остановилась, смотрела, как один мужчина средних лет быстрыми мазками накладывал краску на холст. Получался закат, красно-оранжевый, яркий.
- Красиво, - не удержалась она.
Художник обернулся, улыбнулся.
- Спасибо. Хотите попробовать?
- Что?
- Ну порисовать. У меня тут запасной мольберт есть, я занятия провожу для всех желающих. Бесплатно, просто для души.
- Я не умею, - растерялась Валентина.
- А кто умеет сразу? Все учатся. Приходите в субботу, в десять утра. Будем пейзаж писать вместе.
Она хотела отказаться, но вдруг поймала себя на том, что говорит:
- Приду. Обязательно приду.
Вернулась домой в приподнятом настроении. Борис смотрел футбол, обернулся на её шаги.
- Гуляла?
- Угу. Боря, а давай в субботу на рынок съездим? Мне краски нужны.
- Какие краски?
- Для рисования. Я записалась на занятия.
Он выключил телевизор, встал, подошёл к ней.
- Валь, что с тобой? Ты правда какая-то совсем не такая.
- А какая такая?
- Живая. Как будто раньше ты была, но не совсем, а теперь вот вернулась.
Валентина обняла его, прижалась лбом к плечу.
- Боря, милый, прости меня. Я столько лет прожила как во сне. Делала всё правильно, как меня учили, а счастья не было. И тебе счастья не давала, наверное. Ты же рядом со мной жил всё это время, тебе тоже несладко было.
- Ну что ты, - он погладил её по голове. - Я не жаловался.
- Ты не жаловался, потому что ты хороший. А я буду теперь другой, обещаю. Настоящей.
Они стояли обнявшись посреди комнаты, и Валентина чувствовала, что внутри неё что-то оттаяло. Будто лёд растаял, и появилось место для чувств, для радости, для жизни настоящей, а не той, какой она должна быть по чужому мнению.
Вечером позвонила Катя. Валентина взяла трубку, и дочка сразу же начала:
- Мам, ты как? Я тут подумала, может правда к психологу тебе надо, а? Я знаю одну хорошую, могу записать.
- Катюш, не надо психолога. Со мной всё хорошо. Даже лучше, чем когда-либо.
- Правда? - в голосе дочери прозвучало недоверие. - А то ты последнее время такая...
- Знаю. Но это прошло. Слушай, а давай на выходных вместе куда-нибудь съездим? Ты, я, внуки. В зоопарк, например, или в парк развлечений.
- Мам, ты серьёзно? Ты же всегда говорила, что это пустая трата денег.
- Говорила. А теперь думаю, что время с близкими - это не трата, а инвестиция. Я вас всех люблю, хочу больше времени проводить вместе. Пока живы, пока можем.
Катя молчала, потом всхлипнула.
- Мам, прости, я тоже тебя люблю. Просто ты всегда была такая строгая, я боялась лишний раз позвонить, чтобы не побеспокоить.
- Это я виновата, - Валентина чувствовала, как слёзы подступают к горлу. - Я думала, что строгость - это правильно, что так надо. А оказалось, что надо по-другому. Надо любить и показывать эту любовь, а не прятать её за строгостью и правильностью.
Они ещё долго разговаривали, и Валентина впервые за много лет плакала не от горя, а от облегчения. Крестик лежал в ванной на полочке, забытый, ненужный больше. А на душе было так легко и свободно, будто она наконец-то сбросила груз, который тащила всю жизнь.
Перед сном Борис спросил:
- А ты в церковь больше не пойдёшь?
- Не знаю, - честно ответила Валентина. - Может, пойду когда-нибудь. А может, нет. Но теперь это будет мой выбор, а не потому что так положено. И вообще, мне кажется, Бог, если он есть, он не в церкви живёт. Он везде. И ему всё равно, ношу я крестик или нет. Главное, чтобы в душе было хорошо.
- Вот и правильно, - кивнул Борис. - Спокойной ночи, Валюша.
- Спокойной ночи, милый.
Она легла, закрыла глаза и сразу провалилась в сон. Снилось ей что-то светлое и доброе, а утром проснулась с улыбкой на лице. Впереди была целая жизнь, может, не очень длинная уже, но зато наконец-то настоящая. Своя собственная.