Я стояла у плиты третий час подряд, помешивая борщ, и чувствовала, как ноги наливаются свинцом. Суббота, выходной, а я снова кормлю половину района. На кухне пахло укропом и чесноком, на сковороде шкварчали котлеты, в духовке подрумянивалась курица. Восемь человек за столом — и только двое из них мы с Димой.
Остальные — его родня. Свекровь, два брата с жёнами, племянник-подросток, который ест за троих. Они приезжают каждую субботу, с самого утра, остаются до вечера. Телевизор орёт, дети носятся по квартире, а я мечусь между плитой и столом, подливая, докладывая, убирая тарелки.
— Танюш, салатик ещё принеси! — крикнула Лена, жена младшего брата. Она развалилась на диване, листала телефон. — И чайку бы уже.
Я вытерла руки о фартук, достала из холодильника салат. Руки дрожали от усталости. Поставила миску на стол, вернулась к плите переворачивать котлеты.
— Танька, а пирог будет? — спросил старший брат, Серёга. — Ты обычно печёшь.
— Не успела.
— Эх, жалко. Твои пироги — объедение!
Дима сидел с братьями, смотрел футбол, смеялся над шутками. Я посмотрела на него — он даже не поднял взгляд. Не предложил помочь, не спросил, как я. Просто сидел, расслабленный, довольный, что вся семья в сборе.
К шести вечера я выдохлась окончательно. Убрала посуду — три захода в посудомойку, гора кастрюль в раковине. Пол под столом в крошках, диван в пятнах от сока, который пролил племянник. Родня разъехалась часам к восьми, довольные, сытые, с пакетами остатков еды.
Дима лёг на диван, включил телефон.
— Хорошо посидели, правда?
Я стояла посреди гостиной, смотрела на разгром, чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой комок.
— Дим, нам нужно поговорить.
— О чём? — Он не отрывал взгляд от экрана.
— О субботах. Каждую неделю твоя семья приезжает, я готовлю на восемь человек, трачу весь день. Устала.
Он поднял глаза, удивлённо.
— Ну и что? Они же семья. Что, жалко поделиться?
— Не жалко. Но может, они могли бы скидываться на продукты? Или привозить что-то с собой? Я в месяц трачу больше двадцати тысяч только на эти ужины.
Дима сел, отложил телефон. Лицо стало недовольным.
— Танька, ты о чём вообще? Просить деньги с родных? Это как-то... мелочно.
— Мелочно — это когда восемь человек приезжают каждую неделю и ни разу не предложили помочь. Ни с едой, ни с уборкой, ни с деньгами.
— Они гости!
— Гости приезжают раз в месяц, а не каждую субботу. И гости обычно спрашивают, чем помочь.
Дима встал, прошёлся по комнате.
— Слушай, я не хочу портить отношения с семьёй из-за каких-то денег. Они всегда приезжали, ещё до тебя приезжали, и нормально всё было.
— До меня готовила твоя мама. А теперь я. И я устала.
Он махнул рукой, раздражённо.
— Ладно, я им скажу. Но смотри, не обижай их. Это моя семья.
На следующую субботу родня приехала как обычно — с пустыми руками, шумные, довольные. Я накрыла стол — проще, чем обычно. Пельмени, салат из банки, купленная курица-гриль. Не стала париться три часа у плиты.
За столом Лена покосилась на пельмени, поморщилась.
— Таня, а что, борща не сварила?
— Не успела.
— Странно. Обычно у тебя столько всего было...
Свекровь Валентина Ивановна вздохнула, попробовала салат.
— Из банки? Ну-ну. Раньше ты всё свежее делала.
Я промолчала, разложила курицу по тарелкам. Дима бросил на меня взгляд — виноватый, просящий. Мол, потерпи, не порть атмосферу.
После обеда, когда мужчины ушли в комнату, я мыла посуду. Лена и Ирина, вторая невестка, стояли рядом, переглядывались.
— Таня, слушай, Дима нам тут сказал... — начала Ирина, помялась. — Что ты хочешь, чтобы мы скидывались на еду?
Я повернулась, вытерла руки.
— Да. Двадцать тысяч в месяц — это много. Если разделить на всех, получится по две-три тысячи с семьи. Нормально же.
Лена фыркнула.
— Серьёзно? Ты хочешь брать деньги за то, что нас накормить? Мы же родственники, не чужие!
— Именно поэтому я прошу скинуться, а не плачу за вас сама и молчу.
Ирина покачала головой.
— Знаешь, это как-то... жадно. Мы всегда были одной семьёй, всё делили. А ты вдруг решила считать копейки.
Внутри вспыхнуло. Жадно. Я три года кормлю их каждую субботу, трачу свои деньги, силы, время — а они называют меня жадной.
— Хорошо, — сказала я ровно. — Больше не буду просить. Просто не буду готовить.
Они переглянулись, засмеялись неуверенно.
— Да ладно тебе, не обижайся. Мы пошутили.
Но в глазах читалось другое — непонимание, даже обида. Как будто я предала семейные традиции, нарушила негласный договор.
Вечером, когда все разъехались, Дима подошёл ко мне на кухне. Я мыла последнюю кастрюлю, спина ныла, в висках пульсировало.
— Зачем ты так? Они теперь обиделись.
Я положила губку, повернулась к нему.
— Обиделись? А то, что я три года вкалываю как лошадь, это нормально?
— Танька, ну нельзя же так. Это семья. Мы должны поддерживать друг друга, а не требовать деньги.
— Поддерживать — это когда взаимно. А у нас только я поддерживаю, остальные потребляют.
Он вздохнул, потёр лицо руками.
— Слушай, давай просто забудем этот разговор? Не надо ничего менять, всё было хорошо.
— Мне не было хорошо.
Дима постоял, развернулся, ушёл в комнату. Дверь закрылась тихо, но я почувствовала холод, который лёг между нами невидимой стеной.
Следующую субботу я провела у подруги Киры. Уехала рано утром, оставила Диме записку: «Готовь сам». Телефон разрывался от звонков — сначала Дима, потом свекровь, потом братья. Я сбросила все вызовы, выключила звук.
С Кирой сидели в кафе, пили кофе, болтали о работе, планах на лето. Впервые за месяцы я чувствовала лёгкость — никакой плиты, никаких требований, никакого ощущения, что я обслуживающий персонал.
— И как он отреагировал? — спросила Кира, помешивая капучино.
— Звонил десять раз. Не брала трубку.
— Правильно. Пусть почувствует, каково это — кормить толпу родственников.
Вернулась поздно вечером. Квартира выглядела как после урагана — пустые коробки из-под пиццы на столе, грязные тарелки, пятна на скатерти. Дима сидел на диване, хмурый.
— Где ты была?
— У Киры. Предупреждала же.
— А кто должен был готовить?!
Я прошла на кухню, посмотрела на разгром, повернулась к нему.
— Ты. Или твоя семья. Они же приезжают не ко мне, а к тебе.
— Танька, это несерьёзно! Ты жена, ты должна...
— Должна? — Голос сорвался, стал громче. — Я не должна бесплатно кормить восемь человек каждую неделю! Я не ресторан!
Дима встал, лицо покраснело.
— Знаешь что? Делай как знаешь. Но маме я позвоню, пусть знает, какая ты стала.
Он вышел на балкон, хлопнув дверью. Я осталась среди грязной посуды, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды и усталости.
Звонок свекрови раздался через десять минут.
— Танечка, Дима мне всё рассказал. Ну что ты выдумываешь? Мы же семья, как можно требовать деньги? Это неприлично.
— Валентина Ивановна, я не требую. Я прошу помощи. Двадцать тысяч в месяц — это много для нашего бюджета.
— Ах, деньги, деньги... Раньше дети родителей кормили и не просили ничего взамен. А сейчас всё на расчёт. Знаешь, я разочарована. Думала, ты другая.
Трубка повисла в руке тяжёлым грузом. Я медленно положила телефон на стол. Значит, я другая. Не такая, как нужно. Потому что осмелилась попросить элементарного уважения к своему труду.
Ночью не спалось. Лежала, смотрела в потолок, слушала дыхание Димы рядом. Он спал спокойно, даже похрапывал слегка. А я прокручивала в голове все эти три года — бесконечные субботы у плиты, усталость, которую никто не замечал, благодарности, которой не было.
Утром приняла решение. Твёрдое, холодное, выстраданное.
Следующие три субботы я проводила вне дома. У Киры, в библиотеке, просто гуляла по городу. Дима злился, потом привык, заказывал готовую еду. Родня приезжала реже, звонки прекратились. Наступила тишина — напряжённая, тревожная.
Через месяц Дима пришёл на кухню вечером, сел напротив. Лицо усталое, под глазами тени.
— Мне мама звонила. Сказала, что я потерял контроль над семьёй.
Я резала овощи для себя, не для толпы — просто лёгкий ужин на двоих.
— И что ты ответил?
— Ничего. Положил трубку.
Нож замер в руке. Я подняла взгляд — он смотрел серьёзно, без привычной лёгкости.
— Таня, мне нужно тебе кое-что сказать. То, о чём я узнал на прошлой неделе. И это меняет всё.