Сосновый бор под названием «Звенящий» был не просто скоплением деревьев. Он был миром. Миром со своей иерархией, законами и жизненным укладом. На самой верхушке самой высокой сосны, в уютном, шатком гнезде-гайне, жила белка по имени Серафима. Не просто белка, а настоящая кастелянша и бухгалтер леса. Она знала, в каком дупле самый большой запас орехов, когда шишки будут самыми смолистыми и какой ветер предвещает дождь. Её жизнь была образцом порядка и предсказуемости.
А внизу, у подножия её сосны, жил дятел Тарас. Не просто дятел, а пророк и паникёр. С утра до вечера он не столько долбил кору, сколько твердил на все лады:
— Слышите, лесорубы идут! Пилы визжат, трактора урчат! Кончается наш бор, Серафима! Бежим, пока не поздно!
Серафима, перебирая про запас грибы, лишь брезгливо цокала языком:
— Тарас, не трещи. Наш бор стоит сто лет, и просто так его не тронут. У нас тут всё учтено, всё распланировано. У меня на зиму две тысячи семисот тридцать пять орехов отложено. Какие напасти?
Но Тарас не унимался. Он видел, как по окраинам леса появляются затеси — странные, зловещие насечки на стволах. Он слышал от перелётных птиц о судьбе других рощ. Но мир Серафимы был прочен, как кора её сосны.
Разрушение пришло не с рёвом, а с тихим, деловым гулом. Однажды утром в бор въехали жёлтые великаны-тракторы с хищными ковшами. Люди в касках, не глядя по сторонам, принялись за работу.
Первым рухнул старый дуб, в дупле у которого Серафима хранила самый ценный запас — кедровые орешки. Потом пополам распилили берёзовую рощицу, где она любила пить берёзовый сок по весне.
Началась паника. Мыши, бурундуки, птицы — все метались в ужасе. Мир, который казался вечным, рассыпался за несколько часов.
А Серафима… Серафима не бежала. Она лихорадочно носилась по своей гибнущей территории. Она пыталась спасти свои запасы! Она сновала между валежником, таская во рту по одному ореху, пытаясь найти новое, безопасное дупло. Она не могла поверить, что её идеальная система, её многолетние труды рушатся из-за какого-то непонятного «лесоповала».
— Серафима, лети! — кричал ей Тарас, проносясь над головой с птенцами. — Бросай всё! Лес рубят — щепки летят! А мы и есть эти щепки!
— Не могу! — почти человеческим шёпотом прошептала она, прижимая к груди три лесных ореха. — Здесь мой дом! Мои запасы!
Ветка под ней дёрнулась и затрещала. Это под пилу пошла её родная, столетняя сосна. В последний момент инстинкт оказался сильнее разума. Серафима оттолкнулась от гибнущего дерева и полетела. Не как уверенная хозяйка, а как перекати-поле, как сухой лист, подхваченный вихрем чужой беды.
Она летела, не разбирая дороги, и из её рта выпали те самые три ореха. Её сбережения, её страховка, её труд целой жизни. Теперь у неё не было ничего. Ни дома, ни плана, ни запасов.
Она приземлилась на опушке уцелевшей рощицы, вся взъерошенная, с пустыми лапками. Рядом, тяжело дыша, упал на землю Тарас.
— Вот видишь, — хрипло сказал он. — А ты не верила.
Серафима сидела неподвижно, глядя на дымящееся поле брани, которое ещё утром было её домом. Она была свободна. Ужасно, горько свободна. Она поняла, наконец, смысл старой поговорки, которую так любил Тарас.
«Лес рубят — щепки летят». Она думала, это про щепки от дерева. А оказалось — это про них. Про белок, дятлов, мышей. Про тех, кто годами строил свою жизнь в тени великанов-деревьев, наивно веря, что их маленький, правильный мир защитит их от большой, безжалостной пилы.
Она выжила. Но её прежняя жизнь, её распланированный быт, её две тысячи семисот тридцать пять орехов — всё это осталось там, в шуме падающих стволов и в земле, пахнущей не хвоей, а бензином. Она была всего лишь щепкой. И этот урок был горче самой голодной зимы.
«Лайк — это круто, но подписка — это надолго!»