Место на карте
Если взглянуть на карту европейской части России, найти Курскую область и провести линию от Москвы на юго-запад, то примерно в ста двадцати километрах от областного центра, на реке с негромким именем Свапа, обнаружится точка, обозначенная как Дмитриев. На железнодорожных расписаниях она фигурирует как Дмитриев-Льговский. Это двойное название — не канцелярская ошибка, а ключ к пониманию места. Город словно носит две фамилии: одну — данную императрицей, другую — присвоенную железной дорогой. За этим лингвистическим феноменом стоит история, растянувшаяся на тысячу лет, история взлетов и исчезновений, торговых караванов и военных катастроф, крестьянских бунтов и имперских амбиций.
Тени на холмах
Южнее современного города, в двух километрах, возвышаются пять холмов. Местные жители называют это место Старый Город. Для археологов это Старогородское городище — одно из самых значительных славянских укреплений в бассейне Сейма. В IX веке, когда скандинавские дружинники прокладывали путь «из варяг в греки», славяне-северяне уже выбрали эти холмы для постоянного поселения. Пять вершин давали круговой обзор на десятки километров, овраги служили естественными рвами, а река защищала подступы с запада.
В XII веке здесь стояла крепость Дмитров. Единственное летописное свидетельство — под 1183 годом: «Пришли половцы воевать ко Дмитрову». Краткость записи не должна вводить в заблуждение. В ту эпоху летописцы упоминали только значимые цели. Половецкие ханы не стали бы тратить время на рядовое селение. Дмитров был форпостом Северской земли, тем самым щитом, который прикрывал Черниговское и Киевское княжества от степняков.
Крепость на Свапе просуществовала до монгольского нашествия 1237-1240 годов. Армии Батыя не оставили от нее камня на камне. Археологи находят на городище слои пепла, наконечники стрел, обожженную керамику — молчаливые свидетельства резни. На несколько столетий земля опустела. Только изредка здесь проезжали ордынские баскаки или отряды литовских князей, совершавших набеги на Московское княжество.
Интересно, что местная топонимика хранит отголоски былинных времен. Урочище Соловейня, речка Смородинка, деревня Черная Грязь — все эти названия фигурируют в сказаниях об Илье Муромце и его победе над Соловьем-разбойником. Историки спорят, отражают ли эти топонимы реальные события или просто народную фантазию. Но сам факт, что устная традиция связала эти места с национальным эпосом, говорит о многом: для русского крестьянина XIX века здешние земли были древними, освященными подвигами предков.
Воскресение из руин
Новая жизнь началась в Смутное время. В 1614 или 1615 году царь Михаил Федорович, первый монарх из династии Романовых, пожаловал земли на Свапе Рыльскому Николаевскому монастырю. Документ тех лет называет поселение «сельцо Дмитриевское, Городец тож». «Городец» — прямое указание на то, что здесь когда-то был укрепленный город. Название же «Дмитриевское» закрепилось по церкви во имя святого Дмитрия Солунского, небесного покровителя воинства.
Монастырь был заинтересован в хозяйственном освоении земель. Крестьяне получали наделы, строили избы, распахивали целину. Но место на холмах продолжало создавать трудности. Жители, как отмечал позднее геодезист, доставали воду из Свапы «с великим трудом», а овраги затрудняли сообщение между домами.
В 1764 году Екатерина II провела секуляризацию церковных земель. Монастырские владения перешли в ведение Коллегии экономии — государственного органа, управлявшего бывшими церковными имуществами. Крестьяне получили личную свободу и стали называться «экономическими». Они платили денежный оброк, но зато могли свободно заниматься торговлей и промыслами. Это обстоятельство сыграло решающую роль в будущем города.
Указ императрицы
23 мая 1779 года Екатерина II подписала указ об учреждении Курского наместничества. В рамках реформы, призванной упорядочить управление обширной империей, многие крупные села получали статус уездных городов. Дмитриевское стало одним из них. В одночасье крестьянское поселение превратилось в административный центр.
Но радость была недолгой. Почти сразу выяснилось, что в соседней Орловской губернии уже существует город Дмитровск. Чтобы почтальоны и чиновники не путали адресатов, в 1784 году последовало переименование. Город стал Дмитриевым-на-Свапе. В народе название быстро сократили до Дмитросвапска, а самые остроумные называли его просто Митрослав.
Однако проблема оказалась глубже, чем простое переименование. Место, где изначально расположился город, — те самые пять холмов — было живописным, но абсолютно непригодным для нормальной жизни. Уже в 1785 году пришлось принимать радикальное решение: город переносился на новое место. Им стало село Крупец, лежавшее на ровном берегу Свапы, в четырех верстах от старого. Туда переехали уездные присутствия, купеческие дома, воинские казармы. Старое же село Дмитриевское с тех пор носит имя Старый Город — память о неудачном градостроительном эксперименте.
Герб, утвержденный в 1780 году, зафиксировал эту двойную идентичность. В верхней части — курский герб (три летящие куропатки на голубой диагональной полосе), символ принадлежности к губернии. В нижней — пять зеленых холмов на серебряном поле. «Каковыми натура онаго города от прочих отличается», — поясняла официальная геральдика. Так память о древнем городище была вписана в имперскую символику.
Торговля пенькой и хлебом
Первые десятилетия XIX века Дмитриев рос медленно. По данным 1804 года, в городе насчитывалось всего 44 двора и около 200 жителей. Основную массу составляли чиновники, военные и священнослужители. Купцов было всего шестнадцать, мещан — два.
Но географическое положение делало свое дело. Дмитриев оказался на перекрестке торговых путей. Река Свапа сплавляла товары к Сейму, а тот — к Днепру. Через город проходили обозы из Орла в Киев и из Москвы в Харьков.
Главным товаром стала пенька — конопляное волокно, необходимое для производства канатов и парусины. В эпоху парусного флота это был стратегический ресурс. Пеньку скупали у крестьян, обрабатывали на местных трепальнях и отправляли в Петербург, Ригу, даже за границу. Вторым по значению товаром был хлеб — рожь, овес, гречиха. Третьим — лес, сплавляемый плотами.
Трижды в год в Дмитриеве проходили ярмарки. Самая крупная — осенняя, после сбора урожая. На торговой площади, обнесенной деревянными лавками, кипела жизнь. Купцы из Курска привозили кожи, мыло, свечи и «красный товар» — ткани, платки, ленты. Орловские и дмитровские купцы скупали конопляное семя, мед, воск и ту самую пеньку. Фатежские торговали скотом.
В 1860 году в городе работали три завода: салотопенный, крупчатый и кирпичный. Их совокупный оборот не превышал 20 тысяч рублей. К концу века промышленность заметно оживилась. Появились два маслобойных завода с оборотом почти 50 тысяч рублей, мукомольня, крупорушка. Местный предприниматель Драпико построил пивоваренный завод.
Население росло. В 1861 году в Дмитриеве проживало 2236 человек, в 1890-м — 4445, в 1897-м — уже 7300. Это был настоящий демографический взрыв. Правда, город оставался преимущественно деревянным: из 473 домов каменными были только шесть.
Стальные пути
1898 год стал поворотным. До тех пор Дмитриев лежал в стороне от магистральных железных дорог. Первоначальный проект линии Брянск–Рыльск предполагал трассу в 40 километрах западнее. Но затем планы изменились, и ветка прошла прямо у города.
Станцию назвали «Дмитриев-Льговский» — напоминание о том, что город административно входил в Льговский уезд. Название прижилось и пережило сам уезд. Даже сегодня, спустя столетие, железнодорожные кассы продают билеты до станции «Дмитриев-Льговский», хотя сам город официально именуется просто Дмитриев.
Последствия появления железной дороги были революционными. Речной сплав, медленный и зависимый от погоды, утратил значение. Зато расширились рынки сбыта. Хлеб, пеньку, масло можно было отправлять не только в Курск и Орел, но и в промышленный Брянск, в Варшаву, даже в Санкт-Петербург. В городе возникли новые предприятия: «Лесхозмаш» (выпускавший культиваторы и деревообрабатывающие станки), пенькоперерабатывающий завод, консервная фабрика.
В 1916 году, уже во время Первой мировой войны, в Дмитриеве открылось реальное училище — учебное заведение, готовившее техников и коммерсантов. Женская прогимназия была преобразована в гимназию. В городе появились телефон, телеграф, электричество (по крайней мере, в богатых домах). Местная газета «Дмитриевский вестник» сообщала о новостях уезда и погоде на Свапе.
Мир сословий
Общество Дмитриева на рубеже веков было строго иерархизировано. На вершине — дворяне, но их в самом городе проживалось немного. Знатные семьи предпочитали жить в своих имениях, наезжая в уездный центр лишь по делам или на балы. Их каменные особняки с колоннами и мезонинами стояли в глубине липовых аллей, окруженные конюшнями и оранжереями. На балах в Дворянском собрании, случавшихся раз-другой за зиму, съезжались помещики из окрестных сел — Почепного, Бычек, Берёзы. Гремел духовой оркестр из крепостных музыкантов, дамы в кринолинах пили шампанское, а мужчины обсуждали цены на пеньку и новости из Петербурга. Но эти вспышки светской жизни быстро угасали: большую часть года дворянские дома пустовали, заколоченные ставнями, а их владельцы жили в столицах или за границей.
Реальную власть держало чиновничество. Исправник (глава уездной полиции), судья, почтмейстер, акцизный надзиратель — эти люди определяли повседневную жизнь. Именно они решали, кому выдать торговое свидетельство, кого оштрафовать за нарушение благочиния, куда направить полицейский наряд. Их дома — двухэтажные, с мезонинами и палисадниками — теснились на главной улице, рядом с присутственными местами. По утрам чиновники в мундирах с золочёными пуговицами стекались в жёлто-белое здание уездного правления, где пахло сургучом, малиновой бумагой и нафталином. Здесь, за дубовыми столами, писались протоколы, заверялись векселя, слались донесения курскому губернатору. Исправник, пожилой ротмистр в отставке, объезжал уезд на тарантасе, останавливаясь на постоялых дворах, и его боялись больше, чем самого губернатора — он знал все тайные грешки купцов и крестьян.
Купечество составляло экономическую элиту. Фамилии Хоботовых, Драпико, других предпринимателей были известны каждому горожанину. Они владели лучшими домами, содержали лавки, финансировали строительство церквей. Купеческая благотворительность была не только актом милосердия, но и способом завоевать общественный авторитет. Хоботов, например, на свои деньги построил двухэтажное кирпичное здание для женской прогимназии — по тем временам это был настоящий дворец с высокими окнами и чугунной лестницей. Драпико держал пивоваренный завод, поставлявший пиво на ярмарки, и ежегодно жертвовал на украшение собора сотни рублей. Купеческие дома в центре стояли в два-три этажа, с мезонинами и зимними садами, но хозяева жили скромно, в задних комнатах, а парадные залы открывали только для приёма гостей. Жены купцов носили шёлковые платья и драгоценности, но по будням ходили в тёмных ситцевых сарафанах, сами стряпали и управлялись с прислугой.
Основную массу населения составляли мещане — ремесленники, мелкие торговцы, извозчики, прислуга. Многие из них держали огороды и коров, так что город сохранял полусельский облик. По средам на торговой площади с утра до полудня кипела жизнь — торговали сеном, дровами, молоком, мясом, глиняной посудой. После обеда рынок пустел, и только пьяненький цирюльник Залман, запирая свою будку, напевал что-то на идиш. Мещанские дома — деревянные, одноэтажные, с резными наличниками, выходили на улицу огородами. В одной комнате спали вповалку человек пять-шесть, здесь же готовили еду в русской печи, здесь же работали: сапожник тачал сапоги, портной шил кафтаны, кузнец гнул подковы. Дети мещан с малых лет помогали родителям, а в праздники играли в бабки и лапту прямо на мостовой. Образование редко шло дальше приходской школы, зато каждый мальчишка умел прочитать вывеску и написать расписку.
На окраинах ютились крестьяне, пришедшие на заработки. Жили они в избах с соломенными крышами и земляными полами. Водопровода в городе не было — колодцы и река. Канализации — тем более. Но в этом Дмитриев ничем не отличался от большинства уездных центров Российской империи. Крестьянин приходил в город «на отход» — плотничал, грузил баржи, извозничал, нанимался в дворники. Зимой многие возвращались в деревню, но самые бедные оставались, ютились в холодных землянках на пустырях, болели, спивались. Их женщины мыли полы у купцов, стирали бельё, торговали семечками у собора. Хорошо одетый горожанин легко отличал пришлого крестьянина по лаптям, по серому зипуну, по тому, как он крестился двумя перстами. Зато именно на этих окраинах кипела самая яркая жизнь: по воскресеньям гармошка, песни, драки «стенка на стенку», а по большим праздникам — карусели и балаганы с Петрушкой.
Православная церковь оставалась духовным центром. В городе действовали два храма — старый, еще XVIII века, с потемневшими фресками и иконостасом в три яруса, и новый, построенный на купеческие пожертвования, с голубыми куполами и колокольней, откуда звон разносился на десять вёрст. В двунадесятые праздники колокола гудели, окрестные крестьяне тысячами стекались к собору, покрывая площадь цветными платками и расшитыми рубахами. Но имелась и раскольничья молельня — низкий сруб на задах, без внешних украшений. Старообрядцы, бежавшие от реформ патриарха Никона, селились в этих лесах с XVII века. За двести лет они обжились, разбогатели, держали лучшие пенькотрепальни и лесопилки. Они крестились двумя перстами, читали книги «дониконовской печати», в быту ходили в тёмном, стриглись в причёску «под скобу». Православное духовенство смотрело на них косо, но власти закрывали глаза — старообрядцы платили налоги исправно и бунтов не затевали. В городе существовало и немногочисленное еврейское население: несколько семей, торговавших мануфактурой и галантереей. Они держались компактно, нанимали для своих детей учителя из Курска, но в общегородской жизни участвовали мало.
Огонь 1905 года
Первая русская революция докатилась до Дмитриевского уезда с особой силой. Причины были глубокими. Крестьяне, освобожденные от крепостной зависимости в 1861 году, получили слишком мало земли, а платить выкупные платежи должны были много. Малоземелье и нищета толкали людей на отчаянные действия.
В феврале 1905 года начались волнения в селе Сальном. Затем пламя перекинулось на соседние волости. К осени более сорока населенных пунктов уезда — от Почепного до Березы — были охвачены бунтами. Крестьяне громили помещичьи усадьбы, рубили барские леса, забирали хлеб из амбаров, отказывались платить налоги.
Власти ответили привычным способом — силой. В уезд ввели войска. Особое возмущение современников вызвало участие монашеского отряда из Глинской пустыни. Монахи с иконами и ружьями отправились «усмирять» православных же крестьян. Было арестовано 409 человек.
В самом Дмитриеве тоже было неспокойно. Забастовали железнодорожники. В городе расклеили прокламации эсеров и социал-демократов. Но власть сохранила контроль.
После 1907 года наступила реакция. Премьер-министр Петр Столыпин начал аграрную реформу, цель которой — разрушить крестьянскую общину и создать слой самостоятельных хозяев. В Дмитриевском уезде реформа продвигалась медленно. Общинные традиции были сильны, земли не хватало. Но некоторые крестьяне все же вышли на хутора и отруба, начав новую жизнь.
Люди, оставившие след
Среди множества имен, связанных с Дмитриевым, одно заслуживает особого упоминания. Алексей Феодосьевич Вангенгейм родился в 1881 году в семье земского врача. Его отец, Феодосий Петрович, был не только доктором, но и увлеченным метеорологом. В своем имении под Дмитриевым он построил метеостанцию, проводил наблюдения, записывал данные. К этим занятиям он привлек и сына.
Алексей окончил гимназию, поступил в Московский университет, вступил в партию большевиков, за участие в студенческих волнениях был отчислен и сослан в отцовское имение. Здесь, в тишине свапских берегов, он продолжил метеорологические наблюдения.
После революции 1917 года Вангенгейм возглавил Гидрометеорологическую службу СССР (тогда — Бюро погоды). В 1919 году, уже при советской власти, он основал в Дмитриеве краеведческий музей — первый подобный музей в уезде. Там собрали артефакты древнего городища, документы, предметы быта. Это был жест невероятной культурной дальновидности.
Судьба Вангенгейма трагична. В 1934 году его арестовали по ложному обвинению как «врага народа», отправили на Соловки и в 1937 году расстреляли. Но музей, который он создал, существует до сих пор и носит его имя — памятник человеку, который пытался сохранить прошлое даже в те годы, когда прошлое объявляли врагом.
Закат имперского периода
К 1914 году Дмитриев представлял собой типичный уездный город черноземной полосы. Центральные улицы — Ленинская (сегодня — Ленина) и Красная — были замощены булыжником, обстроены двухэтажными каменными домами с лавками внизу. Над крышами возвышались купола церквей. Зимой улицы заметало снегом, весной они превращались в море грязи. Но город жил.
Промышленность оставалась скромной. Главным предприятием был консервный завод, перерабатывавший местные овощи и фрукты. Работали также маслозавод, пивоварня, лесопилка. Кустарные мастерские производили телеги, колеса, сани, глиняную посуду.
Торговля была более значимой. Пенька и хлеб по-прежнему составляли основу экспорта. Купцы поддерживали связи с Киевом, Орлом, Брянском, даже с портами Балтики. Еженедельные базары собирали крестьян из окрестных сел.
Образование шагнуло далеко вперед по сравнению с началом века. Начальная школа, уездное училище, прогимназия, реальное училище — дети горожан имели возможность учиться, чего их деды были лишены. Грамотность среди мужского населения приближалась к 40 процентам, что было неплохо для провинции.
Медицина тоже прогрессировала. Земская больница с врачом и двумя фельдшерами обслуживала не только город, но и уезд. Открылась амбулатория, велась борьба с эпидемиями холеры и тифа.
Городской бюджет в 1913 году составлял около 15 тысяч рублей. Деньги шли на содержание полиции, пожарной команды, освещение (керосиновыми фонарями), мощение улиц, школы и больницу. Дефицита не было, но и о профиците речи не шло.
На пороге бури
Лето 1914 года Дмитриев встретил в обычном ритме. Торговцы подсчитывали летние барыши, крестьяне готовились к сенокосу, школьники радовались каникулам. Городской сад, разбитый на берегу Свапы, по вечерам наполнялся гуляющими. Оркестр играл вальсы, молодежь флиртовала, дети бегали за мороженым.
Никто не знал, что через несколько недель австрийский эрцгерцог будет убит в Сараево, Германия объявит войну России, и мир рухнет. Первая мировая война остановит торговлю, мобилизует мужчин, принесет беженцев и дороговизну. А потом будут революция, гражданская война, разруха. Старый мир, уютный и понятный, хотя и далекий от совершенства, исчезнет навсегда.
Сегодня, прогуливаясь по тихим улицам Дмитриева, можно увидеть остатки тех зданий, где кипела жизнь столетие назад. Дом купца Хоботова, земская управа, здание реального училища — они стоят, облупившиеся, постаревшие, но узнаваемые. Краеведческий музей, основанный Вангенгеймом, хранит фотографии тех лет. Пять холмов Старого Города возвышаются над Свапой, как и тысячу лет назад.
История Дмитриева — это не хроника великих битв или императорских указов. Это история людей, которые жили, работали, торговали, растили детей, верили в Бога и в царя. Их мир рухнул в 1914 году. Но город остался. И в его тихих улочках, в названиях, в памяти — продолжает жить та, дореволюционная Россия, которую мы потеряли, но которую еще можно понять, если захотеть.