Из записок Фридриха Вильгельма фон Гаклендера
28-го июня 1846 года, мы, на паровом корвете "Грозящий" (здесь сопровождающие кронпринца Вюртембергского для бракосочетания с великой княжной Ольгой Николаевной) приблизились к Ревелю и встретили у этого острова (sic) бриг, который должен был "дать знать о прибытии принца в Петергоф", где находилась императорская фамилия.
Того же числа мы прибыли в Кронштадт и были приветствуемы пушечными выстрелами со всех судов и батарей.
Вскоре прибыла изящная яхта императора; на ней находились генерал-адъютант барон Ливен (Вильгельм Карлович) и флигель-адъютант князь Васильчиков (Виктор Илларионович), прикомандированные в свиту кронпринца.
В 7 верстах от Петергофа, наконец, мы увидели пароход, на котором находились его величество (Николай Павлович), государь наследник (Александр Николаевич), великие князья Михаил и Николай, герцог Лейхтербергский (Максимилиан) и принц Петр Ольденбургский.
Интересно было видеть государя Николая, этого красавца с величественною осанкой, стоявшего у самого бугшприта, держась левою рукою за мачту, махая ласково правою, и громко, звучно здороваясь словами: "Bon jour, mon garçon".
Кронпринц, только что оправясь от морской болезни, должен был надеть непривычный мундир пожалованного ему полка Нижегородских драгун, одного из самых "храбрых и диких" по всей армии, одетого по-черкесски; но все сошло очень хорошо; император, и великие князья приветствовали и обнимали его самым дружеским образом и собравшийся на берегу народ встретил его громким, восторженным "приветом".
Характерный костюм русских, богатая и своеобразная одежда офицеров и чиновников, упряжь открытых экипажей, особенно троек, и над всей этим лёгкий, но не неприятный для обоняния запах юфти (здесь кожи), - все это не могло не поразить меня на первых порах.
В Петергофе кронпринца поместили в отдельном доме, простого стиля, со свитой. Наши комнаты были меблированы просто, но снабжены всем необходимым и даже купальней.
Русский двор не имел собственной кухни; обедом снабжали поставщики, бравшие по 25-ти франков за куверт, - цена ужасно дорогая, но зато предприниматель должен был всегда быть наготове против всяких случайностей, ибо императрица часто, в самую минуту обеда, назначала какой-нибудь отдаленный дворец или какое-нибудь прелестное местечко для сервировки и потом опять отменяла такое назначение, а император, после удавшегося парада нередко приглашал к обеду в тот ее день всех бывших на параде офицеров.
Кухня была отличная и здесь мне понравилась так называемая закуска "тертуска" (tertuska?), состоящая из икры, сардин, анчоусов, которую вместе с разными ликерами и водками разносили перед обедом.
Нам, приглашённым, предоставлялось на выбор обедать или за большим маршальским столом в Петергофском дворце или у себя на квартире; в таком случае напитки отпускались "особо", а именно каждодневно по 12-ти бутылок вина на персону, в том числе и шампанское, портер, и ликер; все это оставалось в пользу прислуги, которая, исключая шампанское, выпивала или продавала вино; шампанское, не выпитое мною, я ставил в сторону и в короткое время набралось около 100 бутылок.
Для каждого из нас были наготове днём и ночью, экипажи с придворными лакеями. Кроме придворных, было еще тогда в Петергофе 1700 наемных экипажей, и число конных лакеев было огромно.
Мне приходилось нередко ездить в Петербург с поручениями принца; тогда запрягали для меня легкий купэ в 4 лошади. У заставы меня записывали "prinze secretar Würtémbergscago". Однажды мне пришлось в один и тот же день съездить 3 раза в Петербург; вечером шталмейстер императора фон Гохштеттер (?) оказал мне смеясь: "Сегодня записано на ваше имя 48 лошадей".
Принц Гогенлоэ (здесь вюртембергский посланник, князь Кристиан Гогенлоэ-Лангенбург-Кирхберг представлявший интересы королей Вюртемберга при петербургском дворе), бывший при этом, трунил надо мною и заметил, что я "употребляю во зло гостеприимство (двора)", - но каково было его негодование, когда Гохштеттер сообщил ему, что "для него, не отлучавшегося в тот день из Петергофа, было потребовано 12 лошадей!".
Забавно было "негодование" лакея, когда я однажды поздно ночью потребовал "перекусить чего-нибудь холодного"; он ответил, - "этого не имеется. Вашей милости подадут сейчас целый ужин".
Генерал-адъютант барон Ливен, прикомандированный к кронпринцу, был очень расположен ко мне и, уходя по утрам от кронпринца, заходил ко мне, и, садясь на край стола, курил папиросы.
Однажды, по приезде прусского принца Вильгельма (здесь брат императрицы Александры Федоровны, будущий Вильгельм I), когда я находился у него, прибежали к нему молодые великие князья Михаил и Николай в простом солдатском мундире. Они бросились к дяде, начали целовать, пожимать его руки, взлезать на него, несмотря на то, что принц, смеясь, раза два прикрикнул на них: "Теперь довольно, - оставьте пеня в покое!". Напрасно. Они все кружились и кружились около него.
Тогда он выпрямился и скомандовал "смирно! направо кругом марш!", - указав на дверь. Тогда только великие князья удалились парадным шагом.
Однажды была охота на волков и медведя. Звери содержались в больших клетках вблизи Петергофа. Волки был очень дикие, медведь же, не очень большой, сидя на задних лапах, "служил охотно", если ему давали сахар, и позволял гладить себе голову и лапы так добродушно, что мы все были убеждены, что "он ручной". На охоте прусский принц застрелил его.
На другой день я его посетил и когда он сказал, - Поздравьте меня, я вчера застрелил медведя, то я, смеясь, ответил ему: - Точно так, ваше высочество, но зверь был "ручной, мы кормили его сахаром и гладили по голове". Принц, нисколько не обидясь, ответил, добродушно смеясь: - Сказать правду, скверно, что меня заставили застрелить ручного медведя; но все знают, что я умею справиться и с диким.
Мы приятно проводили время в Петергофе до бракосочетания принца, гуляли и ездили по его окрестностям. В полдень бывал парад при хорошей музыке, на который часто приезжал император в простом шарабане, правя сам, вместе с императрицей и с молодой четой.
Я видел вступление кадет в лагерь. Это была настоящая "лилипутская армия", по выражению императора, состоявшая из 2000 детей и юношей от 8-ми до 18-ти лет, все в мундирах и при оружии, отчасти верхом, а именно: эскадрон драгун с пиками - юнкерская школа, несколько взводов черкес, Пажеский корпус, артиллерия с маленькими пушками и, наконец, несколько батальонов пехоты.
Посреди всех прочих маршировали и юные великие князья Николай и Михаил.
Прибыв в лагерь, они сложили оружие. Между тем прибыл император с великими княжнами Ольгой и Марией в лагерь и вслед за тем кадеты стремительно бросились к экипажу Николая Павловича, который здоровался и вступал, смеясь, в разговор с "маленькими солдатами" и обходился с ними как отец со своими детьми.
Зрелище было поистине привлекательное и я уверен, что никто из этих детей не забыл благодушия и любви своего государя.
В свите прусского принца находился между прочими и ротмистр фон Вицлебен, сын бывшего военного министра, большой весельчак, шутник и остряк. Он жил в так называемом "английском дворце". В нижнем этаже дворца жил канцлер Нессельроде (Карл Васильевич), а в бельэтаже фельдмаршал Паскевич (Иван Федорович), которым, конечно, никакого дела не было до прусского ротмистра.
Адмирал Литке (Федор Петрович) спросил его однажды: "как вы поживаете на вашей квартире, любезный Вицлебен?". Вопрошаемый, пожимая плечами, ответил: "Квартира, ваше превосходительство, сама по себе недурна, жалко только, что мне ночью не дают покою".
- Как это так? - Да вот как: только что начну я засыпать, - отворяется дверь и входит ко мне то г-н канцлер, чтобы разговаривать со мною "о русских делах", то фельдмаршал Паскевич, чтобы узнать "мое мнение о Польше": честь, конечно, великая, но ночной покой - вещь более приятная.
Все хохотали, особенно потому, что шутник рассказывал подобные истории очень серьезно.
Несколько дней спустя было какое-то празднество в Петергофе, на котором император не присутствовал. Императрица (Александра Федоровна) сидела на очень низком кресле. Она приказала князю Паскевичу "подозвать к себе Вицлебена". Справившись ласково "о его здоровье", ее величество с серьезной миной сказала ему: "что касается вашего спокойствия ночью, любезный Вицлебен, я просила Нессельроде и Паскевича, чтобы они впредь не тревожили вас".
Всякий другой, на его месте, сконфузился бы, но Вицлебен, низко кланяясь, ответил: "Благодарю всеподданнейше ваше величество за это новое доказательство высочайшей благосклонности и милости!".
1-го (13-го) июля 1846 года происходило бракосочетание кронпринца с великой княжной Ольгой Николаевной в петергофской церкви в присутствии лишь царской фамилии и ближайших придворных. Пышность обстановки была почти подавляющая; везде серебро, золото и бриллианты. Целые миллионы на малом пространстве. Тем проще, почти бедным казалось последовавшее венчание по лютеранскому обряду. Потом был большой банкет, на котором однако царская фамилия не присутствовала.
Я, при случае, был представлен императору Николаю и нашел, что "его личность самая величественная из всех", какие мне приходилось видеть в Европе. При разговоре с его величеством случилось "нечто ужасное", а именно, что я, смутясь, на сделанный мне по-французски вопрос: "как долго находились вы в военной службе в Пруссии?", - отвечал по-немецки, после чего император, что было очень чрезвычайно, - продолжал разговор на немецком языке, на котором превосходно изъяснялся.
Но что я, несмотря на то, не произвел на него дурного впечатления, о том я узнал через несколько дней от кронпринца, при одном случае, повод к которому заставил меня призадуматься.
С "известной стороны", было в Штутгарте поручено русскому генерал-адъютанту князю Купффцелю (?), прибывшему в Россию "по случаю бракосочетания кронпринца", в разговоре с императором возбудить "недоверие его ко мне", что и было им исполнено, ибо император говорил "о том" с кронпринцем, причем отозвался неодобрительно "о способе заподозрить людей", не приводя доказательств, и присовокупил к сему несколько "благосклонных слов о моей личности".
После бракосочетания происходили разные празднества, парады, маскарады и прием Ольгой Николаевной разных высших чинов гвардии и чинов гражданского ведомства. Прием продолжался 2 часа, все представляемые подходили к ее руке, причем кронпринцесса до того устала, что чуть не потеряла сознание.
Кронпринц и прусский принц квартировали в Зимнем дворце. Последний сообщил мне, что существует "предание, будто в тронном зале появляется император Павел, ходя по залу или восседая на престоле". Принцу Вильгельму пришлось однажды почти подтвердить эту "бредню", ибо после какого-то празднества (рассказывал он), продолжавшегося до глубокой ночи, я шел через зал, слабо освещенный луною, в свою комнату, вслед за лакеем, нёсшим зажжённую свечку.
Вдруг лакей вскрикнул, уронил подсвечник и убежал; я, пораженный этим, оглянулся и увидел на троне какую-то фигуру в красной с галунами одежде, которая, когда я стал к ней приближаться, немедленно скрылась. На другой день оказалось, что на троне спал лакей, севший отдохнуть от усталости.
В Петербурге был следующий забавный случай. При одном из парадов присутствовал старый прусский генерал Меллендорф; когда парад кончился, генерал подошел к одному офицеру и сказал ему вслух:
- Благодарю вас, г-н поручик; вы исполнили вашу трудную задачу, к моему удивлению, отлично; да сохранит Господь вам "этот шаг".
Когда он увидел, что некоторые из присутствующих улыбнулись, то присовокупил очень важно: - Господа, не смейтесь, такой шаг - дар Божий!
Мы покинул Россию 9-го сентября того же 1846 года с сожалением, проведя в ней столько приятных дней и нашедши там много друзей