Воспоминания о Баку можно разделить на две группы: сделанные бакинцами, которые родились и выросли в городе, и людьми прожившими в городе некоторое время. В последнем случае большое значение имеет возраст и происхождение (откуда родом).
Конечно, для маленького ленинградца Баку мог казаться провинциальным (тем более, когда он жил в военном городке достаточно далеко от Центра), а его тезис о том, что «счастье в Баку измерялось степенью обвеса покупателя», может покоробить бакинцев. Но это всего лишь взгляд ребенка из середины 1970-х годов, во многом основанный на существовавших представлениях о городе в северных столицах.
Мы-то знаем, что некоторые негативные явления были не причиной счастья, а его следствием — местной бакинской спецификой общежития. Разумеется, речь ни об обвесе, а, например, о привычке не брать мелкую сдачу или использовании знакомств на каждом шагу. Для людей со стороны все это было сложно и непривычно, возможно, вызывало негативные эмоции, но для нас было привычной частью счастливой жизни.
Гобу
Во времена СССР поселок Гобу назывался Коби. Расположен совсем рядом с Баку (в Апшеронском районе, раньше — Карадагском), на высоте всего 54 метра над уровнем моря.
В 1975 году в нем проживало 5000 человек, сейчас — более 10 тысяч.
Городок под грифом «секретно»
Коби (Гобу) — военный городок где-то в горах Азербайджана. Не путайте с одноимённым грузинским — наш Коби был крошечным, но гордым. Здесь стояла ракетная часть, где мой отец служил начальником штаба.
Помню аккуратно оформленный боевой путь части — стенд с золотыми буквами и фотографиями. По праздникам возле него выставляли почётный караул, и даже первоклашки стояли там, выпрямившись, стараясь не моргать. Среди них был и я — гордый, но с дрожащими коленками.
Начальная школа в поселке
Школа в Гобу была деревянная, одноэтажная, тёплая и пахла мелом, чернилами и щепой. Помню, как меня вели туда в первый день. Я, изображая радость, улыбался из-за букета гладиолусов, хотя в душе ныло: «На десять лет! За что?!!»
Предчувствия меня не обманули — школа оказалась хуже дома и улицы вместе взятых. Заданий задавали много, а мама следила за уроками с офицерской строгостью. Приходилось переписывать домашку по нескольку раз. Чернила, перо, кляксы — вот три вечных врага первоклассника.
Мама, бывало, и подзатыльник отвесит — и я теперь её понимаю. Школа вообще странное место: учит тому, что давно знаешь, или тому, что не пригодится. Эти задачи про поезда, движущиеся с разными скоростями, и про трубы с водой — ну кому они нужны? Хоть одному сантехнику? Я и сейчас решаю транспортные проблемы по старинке — верю диктору вокзала и расписанию.
Помещений не хватало, и в одном классе занимались сразу две группы: до прохода — первоклашки, после — пятиклашки. Учительница давала нам писать палочки и буквы, а сама рассказывала старшим про глобус, материки и континенты.
Я слушал одним ухом и думал: вот оно, настоящее интересное обучение! Но когда дошёл до пятого класса, понял — интересное не наступило. Каждый учебный год казался преддверием чего-то захватывающего, но чудо всё не происходило.
Поселковые
В Гобу мы с ребятами собрали самокат на подшипниках. Я, разогнавшись с горки, пропахал лицом асфальт метров на пять. Морда содрана, колени в клочья, а папа… вместо того чтобы жалеть, сфотографировал.
Ещё был у нас один мужик — энтузиаст. Собирал пацанов со двора, устраивал турниры по борьбе. Победителю вручал грамоту, сам судил и учил приёмам. Сейчас бы на такого посмотрели с подозрением, а тогда — ничего. Мы даже ходили к нему домой есть конфеты.
Однажды я победил. Пришёл домой гордый, как чемпион мира. Грамоту, правда, не сохранили, и теперь она живёт только в памяти.
Помню, как отец привёз с Дальнего Востока целую банку красной икры. Я водил домой друзей — человек по пять за раз. Мама вздыхала, но делала всем бутерброды. Ни слова упрёка — только тихая улыбка. Наверное, именно для таких случаев потом и придумали «учебную икру».
Город ветров
Из горного Гобу нас перевели в столицу — Баку. Папа получил новую должность, и жизнь вновь завертелась.
Баку сразу поразил — пыльный, шумный, пахнущий морем и нефтью. Город, где солнце будто не садится вовсе. Народ бойкий: каждый что-то продаёт, торгует фруктами, весами и словами. Счастье измерялось степенью обвеса покупателя.
Баку — город с историей и характером. Девичья башня, дворец Ширваншахов, храм Атешгях — звучало всё это красиво, почти сказочно. Но тогда город выглядел не парадным, а домашним, местами обшарпанным и потому живым.
Мы жили в доме № 332, в/ч Красный Восток.
Подружка
В ранней юности у меня была подружка — Ирина Лукьянчикова. Наши родители дружили, и потому все их застолья и «домашние посиделки» мы с Ирой проводили бок о бок. Постепенно она уверилась, что между нами — великая любовь, проверенная временем и компотом из вишни.
И вот однажды Ира решилась на серьёзный шаг — заявила своей маме, что уходит жить ко мне. Без колебаний, как настоящая женщина судьбы. Мама, не привыкшая спорить с решительным ребёнком, собрала ей чемодан, заплела косу и торжественно проводила «во взрослую жизнь».
Вечером они вдвоём пришли к нам. Дверь открыла моя мама — и, мягко говоря, растерялась. Однако чемодан разобрали, кукол усадили на мою кровать, а сами устроились за столом пить чай. Разговор не клеился, в воздухе повисло что-то торжественно-непонятное.
Я сидел с видом человека, у которого только что началась новая глава жизни. В голове вертелся один вопрос: нужно ли мне теперь завтра идти в школу, или я официально освобождён от этой повинности?
Тем временем моя мама рассказывала Ире, как надо ухаживать за мной, что я люблю кушать и как часто следует стирать мои носки. Ира слушала, сначала внимательно, потом всё с большим недоумением.
— И носки ему нужно стирать?! — наконец не выдержала она, глядя на меня как на предателя женских надежд.
Ответа не последовало. Она молча пошла собирать чемодан.
Так наша «семейная жизнь» закончилась, едва начавшись — разбилась о быт, точнее, о носки.
Черепаха
Однажды во дворе я спас черепаху. Она, как в старом анекдоте, помогала моим друзьям колоть грецкие орехи. Я обменял её на пять «фишек» — крышечки от одеколонов, которыми мы играли в любимую дворовую игру. Принёс домой, вымыл, накормил и познакомил с нашей старожилкой — черепахой по имени Лапа.
Лапа, в отличие от собак и кошек, не умела заявлять о себе громко. Максимум, чем она могла привлечь внимание, — оставляла на ковре крошечные бело-коричневые «следы». Причём чем реже я её кормил, тем реже эти следы появлялись, что, надо признать, устраивало всех, кроме самой Лапы.
Совесть, однако, шевельнулась. Мне стало её жалко, и я решил, что со второй черепашкой в доме будет веселее. Родителям я ничего не сказал. Они обнаружили новосёлку только через день — когда по квартире раздавался подозрительный стук панцирей.
Оказалось, Лапа восприняла новую соседку не как подругу, а как конкурента за ограниченные ресурсы. Она упорно преследовала «гостью», долбя её панцирем с поразительным упорством. Я сначала думал, что это такая черепашья форма дружбы, но вскоре понял — ещё немного, и останется у нас одна.
Тогда я, с грустью и чувством долга, вынес спасённую во двор и отпустил в траву. Решил, что это будет её второй шанс на свободу. Так я второй раз спас одну и ту же черепаху.
Через несколько дней, гуляя во дворе, я увидел, как старшие мальчишки что-то делают с черепахой — пытались кататься на ней, потом закапывали в песок. Мне стало не по себе. Узнавать, моя ли это черепаха, я не решился. Если моя — значит, от судьбы не уйдёшь.
Детство вообще странная штука. Мы, бывало, выжигали муравейники капающей пластмассой с расплавленных линеек, дрались, мирились и играли в крышечки.
Редкие формы колпачков от духов ценились особенно — их можно было обменять даже на шоколадку. На асфальте рисовался круг, крышки ставились стопкой, и каждый пытался выбить чужие битой — плоским камнем с пляжа, общим для всех.
Вот так и росли — спасали, калечили, играли, дружили и даже женились на пару часов.
И всё это — с самым искренним детским сердцем.
Велосипед
Как-то приехала бабушка из Ленинграда. В честь приезда купила мне велосипед «Орлёнок». Я увидел её из кустов — она шла, ведя за руль мой новый велосипед, а я боялся подойти, чтобы не спугнуть удачу.
Бабушка Валентина — человек, к которому я мысленно обращаюсь и сейчас. Она всегда была на моей стороне, обнимала, не отстраняла, даже если была занята. С ней становилось спокойно, как под одеялом зимой.
Через месяц я сломал раму у велосипеда. Папе пришлось варить её в армейской мастерской. Но счастье от самого факта — «у меня есть велосипед!» — осталось на всю жизнь.
Бакинская школа
В Баку я стал октябрёнком. Помню, как отец пытался сфотографировать меня на линейке, а я стоял в пиджаке и длинных штанах, умирая от жары. Ни одного удачного кадра не вышло — лицо всё время кривилось.
В школе № 207 русских было немного — в основном дети военных. Учительница — добрая азербайджанка, с удивительно мягким, материнским голосом.
Тогда же родилась моя сестра — и я утратил звание «главного в семье». Мир стал немного теснее, но гораздо веселее.
Город солнца и легенд
Баку казался особенным — немного провинциальным, но по-своему величественным. Местные мальчишки были задиристы, но меня побаивались — отец был старшим офицером. Когда было совсем сложно, я пучил глаза, хмурил брови и ворчал на местном диалекте. Помогало безотказно.
Девичья башня поразила легендой, но не архитектурой. Я не понимал, зачем девушке бросаться вниз, если можно отравить обидчика и жить счастливо. А сама башня казалась какой-то угрюмой. Видимо, сказывалось ленинградское детство — вкус к архитектуре у меня был взыскательный.
А вот бакинских комиссаров было жаль по-настоящему.
Эпилог. Когда память пахнет нефтью и морем
Иногда мне кажется, что всё это — Гобу, школьные тетради, грамота по борьбе, бабушкин «Орлёнок» и бакинские переулки — случилось не со мной, а с каким-то другим мальчишкой. Но стоит вдохнуть запах горячего асфальта, почувствовать аромат нефтяной аромат бензина и пыли, как всё возвращается: солнце, дворы, базары, портовые сирены.
Мое детсвто не измерялось деньгами — оно пахло чернилами, хлебом с икрой и маминой строгостью. Мы всё время ждали чего-то по-настоящему интересного — следующего класса, нового двора, нового дня.
Теперь я понимаю: то «интересное» уже было. Мы просто называли его детством.
И, может быть, именно Баку — с его ветрами, морем и упрямым солнцем — и есть то место, где я навсегда остался мальчишкой, выглядывающим из-за цветов на линейке, с жалкой улыбкой и вопросом в душе: «На десять лет... за что?»