Боли не было. Был внезапный очень сильный толчок в бок. Лизу подбросило по дугообразной траектории с раскинутыми крестом руками и ногами, она дважды перевернулась в воздухе, упала на дорогу (тоже не почувствовала удара) и покатилась кеглей: асфальт-небо, небо-асфальт.
Запись с камер выложили в сеть, Лиза снова и снова пересматривала момент аварии. Наблюдала за происходящим с отстранённым любопытством, как чужой человек. Удивило, что при её немалом весе летела пушинкой. Но это уже не имело никакого значения.
***
У воспоминаний есть зубы. Когда спускается ночь, в тишине и темноте они мягко, на звериных лапах спрыгивают со всех сторон сразу. Окружают, примериваются, покусывают мелкими резцами. Потом вонзаются и рвут Живое. Насытившись, так же тихо отступают, тают по углам до следующей ночи.
«Гвоздик мой в сердце» - в её голосе звучал горький упрёк. Не гвоздь - целый нож ворочался, расширял и углублял рану. То неподвижно, то раскачиваясь, Лиза подолгу сидела над холмиком. Мысленно обнимала и целовала милую голову, шептала ласковые слова. Ей казалось, её слышат, и становилось легче.
А потом, бродя по кладбищу, на чьей-то свежей могиле прочитала: «Не приходитеко мнеи не говорите, как вы меня любили, икак вамплохо, и как вам меня не хватает. Мне это былонужнопри жизни».
Эти холодные, безжалостные слова разрушили с таким трудом возведённый ею крохотный мирок. Разом выбили из-под ног клочок тверди, который она вроде нащупала, за который цеплялась, которым немного утешалась.
***
Разве не у всех так? Предположим, в дверь звонит чужой человек. Вы отдаёте дань вежливости: надеваете осклабленную маску, через силу фальшиво щебечете. Но закрываете дверь - и улыбка сползает, вы снова становитесь сами собой. А чего, не перед кем притворяться: все свои, домашние. Это как перед приходом гостей причёсываться, наряжаться в чистое и лучшее. А после их ухода распускать красивую причёску и влезать обратно в драный засаленный халат. Свои перебьются, и не в таком виде видали.
От Лизы требовалось всего-то мимоходом потрепать его, чмокнуть в макушку: «Как дела?» И всё. И не произошло бы непоправимое.
А у неё с мужем была новая квартира, Лиза подсчитывала метры ткани и тесьмы для штор. Вручную шила красивые рюши, рисовала эскизы дверей, бегала по магазинам в поисках ковра: именно овального, именно голубого, под цвет обоев. Драгоценное время, которое торопиться бы тратить на внимание и любовь, расходовалось на тысячи ненужных вещей: пустое общение, ничтожные мысли, ничтожные эмоции. Время, убитое на барахло, на тряпки, прах и тлен. А рядом гибла живая душа.
Сейчас квартира стоит аскетически пустая — так легче. А Лиза сидит и шьёт красивые рюши на гроб.
Без любви он задохнулся ещё при жизни. Шесть минут — время, когда можно всё повернуть вспять. Шанс вступить в реку дважды. Врачи из скорой тщетно пытались войти в ту реку. Запомнилось: они все были в весёлых байковых шапочках с зайцами. Как будто взрослые дяди, балуясь, натянули чепчики, скроенные из детских пелёнок. Или с бюджетом в медицине совсем швах, или таким образом поднималось настроение больным.
***
Их семья была приличной, никто дурного слова не скажет. В отличие от юной многодетной мамаши-одиночки, живущей этажом выше.
Как она достала соседей! Из-за её двери неслись музыка, собачий лай, грохот бьющейся посуды, шлепки, визг, рёв, хохот, ор: «Вы дадите мне, наконец, сдохнуть?» Плюс неразборчивость в мужчинах - они вечно толклись на лестничной площадке, давили папиросы в вонючей кофейной банке. Окурки долго пускали струйки, курили сами по себе, дымя на весь подъезд.
А тут энергосбыт обнаружил «осуществление незаконного подключения» к Лизиному счётчику из той нехорошей квартиры. Год назад многодетную соседку грозились отрезать за неуплату, а ей так хотелось досмотреть турецкий сериал. Нашёлся умелец из числа кавалеров, перекинул проводок, чтобы потихонку тырить Лизины киловатты.
Юная мамаша, как ни в чём не бывало, выросла на пороге, принесла жалкие скомканные рубли (остальное потом с пособий, ладно?) Как всегда, облепленная малышнёй, между делом раздавала щедрые подзатыльники, утирала сопли, трясла за шкирку, поддёргивала штанишки. Никто в этой семье не шипел: «Чш-ш-ш, что о нас подумают люди?»
Самые плохие вещи творятся в тишине за закрытыми дверями. Многодетной было плевать на мнение соседей — всё равно клейма ставить негде. Она была кошкой-матерью, которая даёт трёпку и тут же яростно вылизывает своих котят. Лениво и равнодушно жмурится, а сама зорко следит за каждым их шатким шажком, готовая перегрызть горло обидчику. Такая вот драная кошка-мадонна.
***
Когда Лиза, прибравшись, сидела на скамеечке, подошла энергичная женщина в ярком спортивном костюме, с глянцевым блокнотом и ручкой— будто не на кладбище, а на огородном собрании выбивала взносы.
- Собираю подписи: чтобы убрали собак и эту синявку. Шатаются, подбирают с могил стряпню. Я для мамы и тёти пекла, а тут всякая грязная пасть будет хватать. - И пообещала: - Дождутся, подсыплю и запеку в стряпне отраву.
Сказала так, что сомневаться не приходилось: подсыплет и запечёт не дрогнувшей рукой.
Собаки, как все кладбищенские собаки, были толстые и самые добродушные из всех, которых Лиза знала. Смотрели заплывшими глазками, им даже лень было махать хвостами: мол, не бойтесь, мы хорошие.
Синявкой женщина называла прибившуюся к кладбищу попрошайку - опухшую, сизую от перепоя и от холода, зимой и летом ходившую в подпоясанной, задубелой кожаной мужской куртке.
Лиза не понимала, в чём проблема: ну, выпьет та оставленные на чьей-нибудь могилке полстакана водки, закусит чужим поминальным яичком и чёрствым пирожком, с пьяной слезой пожелает покойнику пуховой земельки и упокоения с миром. Кому от этого плохо? Всё равно стакан уронит не ветер, так вороны и чайки, они же растащат и склюют пироги, ещё и заляпают мрамор текучими белыми кляксами.
- Не подпишете? Господи, что за народ. Не люди, а слякоть, - женщина с брезгливым негодованием отошла, за ней тянулся шлейф духов -шлейф благополучия и основательности.
Бросьте камень, кто без греха. И милость к падшим призывал. Лиза при виде несчастных спившихся женщин вспоминала случай с собой, семнадцатилетней.
***
Как давно это было, тысячу лет назад в другой жизни! Неудачно купила билет на поезд, он прибывал на станцию глухой ночью. Чего взять с деревенской дурёхи, в которой всё кричало о деревне. Начиная выражением лица и кончая коротким школьным пальтишком и платком, завязанным узлом под подбородком, как у бабушки.
Это была Лизкина первая ночь на вокзале в чужом большом городе. Она затосковала, даже втихомолку всплакнула по родной постельке за пёстрой занавеской, кое-как пригрелась у батареи на твёрдой вокзальной лавке, задремала. Очнулась от того, что её трясли за плечо. Перед ней сидел на корточках здоровый мужчина, чубатый блондин средних лет, в светлой куртке.
- Девушка, пройдёмте со мной.
- Что?.. Куда?
Мордатый настойчиво, строго сжал её плечо:
- Пройдёмте, без разговоров.
И она, мало что соображая со сна, соскочила и... пошла. Вслед смотрели люди: что Лизка натворила? Она почему-то была уверена: это дружинник или переодетый милиционер. Даже интересно: её с кем-то перепутали, но сейчас разберутся. Родная милиция меня бережёт. Наша служба и опасна, и трудна. Вся страна тогда прилипала к экранам, когда шли «Следствие ведут знатоки».
«Дружинник» вёл Лизку к высоким вокзальным дверям, откуда дышало промозглой чёрной осенью. Возможно, там находился пункт охраны правопорядка, или как он назывался?
- Эй, ты куда её ведёшь?
От витрины киоска «Союзпечать» отлепилась деваха — Лизка в своей деревне таких до сих пор не встречала и не слышала таких грубых, хриплых голосов. И, окончательно очнувшись, встала как вкопанная:
- Я не пойду.
- Ну ты чего, а? Давай, не пожалеешь. Пошли, пошли.
Рыба сорвалась с крючка. Заискивающий, просительный тон у мужчины и его растерянное хватание за руки сразу выдали, что никакой это не дружинник.
Лизка поплелась на место: дрожать и переваривать пережитое. Участливая соседка старушка нагнулась к ней:
- Куда он тебя ташшыл-то?
Она пожала плечами.
- А-а-а!
Мама бегала по дому, едва не теряла сознание, всплёскивала руками, хваталась за голову и за сердце, когда Лизка снова и снова рассказывала про ту ночь. - Ведь он бы тебя и убил тут же в кустах! А-а-а!
В стране строящегося коммунизма не могло быть такого явления, как маньяки, слова-то такого не слыхали. Скоро разрешат гласность и все узнают, что в то время и в тех местах орудовал Чикатило. Высокий, блондинистый, светлая одежда… Нет, Лизка вовсе не утверждает, что тогда это он, молодой людоед, делал на вокзалах пробные шаги...
- А-а-а! Бог, бог от тебя отвёл беду!
Неверующая мама не знала, какому богу молиться. Да не бог, а та едва ворочающая языком деваха в растянутой кофте, в замызганной юбке - Лизкин ангел-хранитель, иначе не писала бы она сейчас эти строки. Тогда на вокзале добропорядочные граждане скромно молчали в тряпочку, встрепенулась только пьянчужка: опустившаяся и всеми презренная.
И вот сейчас от Лизы хотят, чтобы она подписала петицию против бродяжки. Не будет этого!
***
Вы заметили, что Лиза постоянно отвлекается то на многодетную мамку, то на бомжиху, при малейшей возможности рада отвлечься от темы, всячески оттягивает повествование? Так оно и есть.
Зачем ты пишешь про смерть, говорят ей — пиши про жизнь. Но смерть — это ведь тоже жизнь, одно проистекает из другого. Не будет смерти — не будет и жизни. Жизнь — она не злая и не прицельно-жестокая, нет. Она тупо-равнодушная. Отступает и смотрит, как ты барахтаешься, получится ли выбраться. И рядом барахтаются твои близкие.
Чем дальше, тем будет легче, обещали ей. Время лечит. Ничего оно не лечит. Наоборот, их связь всё теснее. Он сам появлялся в комнате - или Лиза звала и притягивала его в воображении? Его молчание было проникновеннее тысяч слов, его присутствие было настолько физически ощутимо, осязаемо — становилось страшно. Ещё немного, и она заглянет в бездну.
Но если её сила мысли такова, то что говорить о всемогущем Боге? Он делает слепцов зрячими, кормит пятью хлебами тысячи голодных, ходит по воде как посуху. Что Ему стоит оживить одну маленькую безгрешную жизнь?
Ну ладно, воскрешение трудно, она понимает. Но вернуть её саму в прошлое, чтобы успеть предотвратить катастрофу — это-то Ему под силу?
Сколько раз она возвращалась в тот зловещий, ослепительный солнечный, небесно-синий день, вдруг как на заказ случившийся после долгих давяще-пасмурных недель. Снова и снова взбегала на пятый этаж, давила кнопку.
Она уже всё продумала. Первое, что скажет: «Сейчас всё будет по-другому».
***
Открыла глаза. Утро. Всё вокруг другое: звуки, запах, потолок и обои. Жёлтый диван, на котором лежит, из прежней жизни. Какая тесная однушка — а ведь они тут жили столько лет. Вон стенка — тогда за ними охотились. Огромный цветной телевизор, который с трудом добывали, а потом с радостью вынесли на помойку. В углу тяжёлый пылесос «Вихрь». За окном торчит строительный кран и дом с пустыми глазницами— его же давно заселили!
Её услышали. Её услышали?! Требовалось усилие и время поверить в происходящее, совместить не сопоставимое. Не сделать слишком глубокий вдох, не спугнуть хрупкую реальность, не дать прошлому притвориться сном и юркнуть обратно, исчезнуть во временной щели.
На гвоздике в кухне висит календарь — её привычки не поменялись. Как и привычка обводить розовым фломастером каждый наступивший день.
На календаре тот год. Число ещё не обведено в кружок, не стало самым чёрным днём в жизни. Всё ещё в твоих руках. Сядь, приведи мысли в порядок, не натвори глупостей. Не упусти шанс, один на миллиард, милосердно предоставленный тебе, единственной из смертных.
Главное, сохрани холодную голову. Прекрати метаться, ломать руки и шёпотом кричать: «Пожалуйста, пожалуйста» - а что «пожалуйста», сама не знает.
Так, что дальше? Нужно поддержать силы в ослабевшем теле. Поставила чайник. Откусила сыр и не знала, что с этим делать дальше. Выплюнула в ладонь.
Нужно прожить ещё несколько мучительных часов. Прилегла на диван, чтобы унять сердце: выпрыгивало из груди с того момента, как увидела календарь. Видимо, от сильнейшего напряжения провалилась в сон, как в обморок. Тут же вскинулась: судя по часам, отключалась минут на пятнадцать.
Насторожило, что квартира солнечным днём погружена в тень — обычно в это время их лоджия была янтарная и прозрачная от солнца. Вгляделась пристальнее в циферблат: стрелка застыла как приклеенная. Часы остановились! Радио (его тогда держали фоном) проинформировало:
- Московское время двенадцать часов тридцать минут.
У неё два с половиной часа, пока он не начал претворять в жизнь задуманное. Автобуса ждать сорок минут и столько же до города. Лиза успеет! В салоне были свободные места, но не смогла сидеть — ушла на заднюю площадку, чтобы никто не видел её лицо.
Посреди поля автобус чихнул и встал. Шофёр вылез, копался в моторе как неживой: скорее же, скорее! Вернулся, вытирая руки тряпкой, крикнул: «Автобус дальше не пойдёт».
И она побежала оставшийся долгий путь. Последние метры ковыляла, со всхлипами держась за сердце. Только бы успеть.
***
И тут Лиза проснулась на диване: том же, жёлтом. Какое счастье, это был лишь кошмарный сон. Со страхом следила за стрелками: живые, двигаются. Но бездействие невыносимо, так с ума можно сойти. Вот что: она прямо сейчас поедет в город. Сядет в скверике и будет ждать у школы, сколько бы ни пришлось.
Автобус подошёл вовремя. Вот и сквер, отсюда хорошо видна красная кирпичная школа — только дорогу перейти. Сейчас прозвенит звонок и он выйдет. Лиза подбежит к нему: к страшно одинокому, не ждущему уже ничего в этой жизни, задумавшему непостижимое. Обнимет сильно-сильно, вожмёт в самое сердце: не вздумай!
Мальчик мой, сыночек (хотя и не сын ей), ножик мой в сердце! Теперь всё будет по-другому. В первую очередь, переведут в другую школу. На первых порах Лиза заберёт его к себе, по вечерам они станут проговаривать каждый день, она уткнётся ему в волосы, понюхает, поцелует горькую складку у губ, сложенных в насмешливую мальчишескую, гордую улыбку страдания.
Звонок — как точка отсчёта — с этого момента всё, всё, всё пойдёт по-другому.
***
Боли не было. Был внезапный сильный толчок в бок. Она покатилась: асфальт-небо, асфальт-небо. Склонившиеся над ней весёлые медицинские шапочки с зайцами...
Казнить себя не имело смысла: «Если бы ступить на дорогу секундой раньше (позже)». Не это, так другое. Всё было продумано и предрешено без неё и за неё.
Выскочившая из ниоткуда машина не была случайностью. Река судьбы может поменять русло, но в итоге впадёт в уготованное ей ложе, как в фильме «Пункт назначения».
Шанс был дан Лизе вовсе не для того, чтобы вернуть прошлое и всё исправить. А чтобы преподать урок: делай всё вовремя. Потом будет поздно. Самое страшное слово на Земле - «поздно». Потом останется только читать:
- Не надо приходить ко мне
И говорить, как я вам нужен,
И как вы меня любите,
И как вам меня не хватает.
Мне все эти ваши фразы
Не помогут в загробном мире,
Они мне были нужны при жизни.
(Стихи Никиты Сицина)