Он научился этому языку в детстве, за кухонным столом, покрытым клеёнкой с цветочным узором. Его отец, уставший и разочарованный, имел привычку молча разбирать на части всё, что было дорого его матери. Её новая занавеска? «Выброшенные на ветер деньги». Её пирог, пахнущий корицей? «Могли бы и мясо купить». Её радость от пения соловья за окном? «Чему радоваться-то, на работу идти скоро».
Это не было злостью. Это было ритуалом. Ритуалом обесценивания. Мир был ненадёжным, жестоким местом, и чтобы не быть обманутым, чтобы не испытать боль от потери, нужно было заранее убедить себя — ничего ценного у тебя нет. Его отец умер с таким же выражением лица, с каким чистил картошку — сосредоточенным и пустым, не оставив сыну никакого наследства, кроме этого нехитрого заклинания: «Всё это ерунда».
И Антон нёс это заклинание по жизни, как родовой перстень-печатку, который жмёт, но снять нельзя.
Её звали Света. Она принесла в его жизнь то, чего в ней никогда не было — лёгкость. Она могла потратить час, чтобы найти в парке самый жёлтый лист, и подарить его ему. «Смотри, какое солнце!» — говорила она. А он, глядя на смятый кленовый лист, думал: «И что я с ним делать буду? Выбросить». Он так и не сказал этого вслух, но мысль висела между ними, как лёгкий, едкий дымок.
Она строила их общее гнездо с трогательной, птичьей самоотдачей. Вешала картины, выбирала душистое мыло, подбирала подушки в гостиную. А он, верный своему ритуалу, мысленно ставил на всём этом штамп: «Ерунда».
— Зачем такая дорогая ваза? — спрашивал он, держа в руках хрупкое изделие, в которое она вложила первую премию.
— Чтобы в ней стояли цветы, которые ты мне даришь, — улыбалась она.
Цветов он, конечно, не дарил. «Практичнее купить что-то полезное», — говорил он себе. Хотя «полезное» он тоже не покупал, потому что и это в конечном счёте было «ерундой».
Самое страшное началось, когда она заговорила о ребёнке. Её глаза светились, когда она представляла себе маленькие ручки и смех в их доме. А Антона охватывал леденящий ужас. Обещание счастья было самым опасным, потому что за ним следовала риск потери. И его внутренний механизм, наследие отца, сработал на опережение.
— Дети — это сплошные проблемы и расходы, — сказал он однажды вечером, глядя в телевизор. — Спать не дадут, свободы лишат. Одни трудности.
Он не увидел, как потухли её глаза. Он был занят — возводил стену из прагматизма, чтобы защититься от призрака будущего счастья, которое могло не случиться.
Она продержалась ещё полгода. Пыталась пробиться через его стену. Говорила о чувствах, о страхах, о том, что им нужна помощь. А он отмахивался: «Психологи — шарлатаны. Разводилово для впечатлительных дурочек». Он обесценил её боль, её надежду, её любовь. Превратил всё в «ерунду».
Она ушла тихо. В один из обычных вторников. Оставила ключи на тумбе в прихожей и записку. Короткую, без упрёков. Всего три слова: «Мне надоело быть ерундой».
Первые дни он чувствовал лишь странное облегчение. Наконец-то не нужно играть, не нужно притворяться, что все эти «глупости» имеют значение. Он ходил по пустой квартире, которая была такой же чистой и безликой, как до неё. Его крепость, построенная из не-ценностей, была неприступна. В ней было безопасно. И пусто. Как в склепе.
Однажды он, собирая носки, нашёл за диваном тот самый, когда-то подаренный ей, жёлтый кленовый лист. Она засушила его и хранила в книге. Он был хрупким, почти прозрачным, но всё ещё жёлтым, как солнце.
Он взял его в руки, и что-то в нём надломилось. Словно льдина, сковавшая его душу, треснула с оглушительным грохотом. Внезапно он увидел. Увидел не «ерунду», а тот самый час в парке, её смех, её сияющие глаза, её веру в то, что их жизнь может быть наполнена смыслом, а не просто полезными вещами. Он ощутил ценность того, что уничтожил. Ценность её любви, их общих планов, этого дурацкого, высохшего листа — ценности, которая не измерялась деньгами или практичностью.
Он сидел на полу в своей идеальной, обесцененной квартире, сжимая в ладони крошечное, высохшее солнце, и рыдал. Рыдал как ребёнок, осознавший, что сломал самую дорогую игрушку, не поняв её ценности. Он был наследником не просто слов, а целой жизненной философии — философии тотального не-присвоения, не-привязанности, ведущей к тотальному же одиночеству.
Он потерял её. Но страшнее было то, что он понял: он и не мог её удержать. Потому что его руки, наученные с детства разжиматься, чтобы не уронить, были не способны удержать счастье. Оно было слишком хрупким, слишком ценным для них. И его единственным настоящим наследством была эта пустота, начисто лишённая всякой «ерунды».
Автор:Арина Волкова
#авторпишет #рассказ #чтениедлядуши #почитать #психологическаятравма #психология