«Предупреждение: Контакт с «Цветущей Пустотой» может привести к сенсорной инверсии. Зараженный начинает «питаться» базовыми эмоциями окружающих. Страх, судя по всему, является предпочтительным «топливом».
— Обрывок служебной записки, найденный в заброшенной лаборатории.
«Субъект С-78 демонстрирует парадоксальную нейрологическую реакцию: экзогенный страх воспринимается как анальгетик и эйфориант. Гипотеза: побочный эффект контакта с аномальной биомассой».
— Доктор Аркадий Вольский, предварительные заметки для Института.
I
Ему снилась тюрьма.
Не с решетками и надзирателями, а другая — безграничная и пустая. Бесконечные коридоры, из сырого, потрескавшегося бетона, уходящие в непроглядную тьму. Черные сводчатые потолки, ускользающий тусклый свет.
Дышать было нечем — воздух, пропитанный насквозь вековой плесенью и остывшим пеплом, вязкой массой заполнял легкие. И сквозь эту вонь пробивался сладкий, тошнотворный запах мертвечины.
Он брел по этим лабиринтам, и его шаги отдавались эхом, которое поглощала все та же беспросветная мгла впереди. Он был один. Абсолютно. Это одиночество было осязаемым, давило на плечи, заставляя сутулиться. Оно шептало, что так было не всегда, но теперь будет вечно.
И тут, в одном из коридоров, он увидел ее. Фигуру в конце тупика. Тощая, как палка, в красной клетчатой рубашке и рваных джинсах. Босая. Она стояла спиной к нему, но он знал — это она. Та самая.
Он попытался крикнуть, приказать ей обернуться, но звук застрял в горле рыбьей костью. Тогда он попытался побежать, чтобы настичь ее, схватить за волосы и заглянуть в глаза, — но ноги не слушались, увязая в липкой, невидимой жиже, спеленавшей сапоги.
И тогда она медленно повернулась.
В ее руке, в белом от напряжения кулаке, был не нож, не пистолет, а ржавый, толстый гвоздь с заточенным острием. Ее взгляд… в нем не было ни ярости, ни злобы — простая отполированная до блеска пустота. И в этой завершенной пустоте заключался такой ужас, перед которым любая ненависть казалась милым видением.
Он отшатнулся, попытался поднять руки.
— Я тебя не трогал… — соврал он, и голос его был слабым шепотом, тонущим в гнетущей тишине. — Чего ты лезешь? Я же ничего тебе не сделал!
Но руки его не слушались. Они повисли в воздухе, тяжелые, недвижимые, будто налитые чугуном. Он пытался сжать кулаки — и не мог. Пальцы лишь судорожно дергались.
А она шла на него. Тихо скользя босыми ногами по грязному бетону. Ее пустой взгляд был прикован к его лицу.
Он зажмурился, отчаянно, стараясь отвернуться.
Острый, обжигающий удар.
Боль.
Вселенский взрыв, разрывающий его череп изнутри.
Хрустнуло. Чавкнуло. И свет кончился.
Он закричал. Проснулся.
И понял, что тьма никуда не делась. Она осталась с ним. Навсегда.
Чертова реальность навалилась на него, всей своей свинцовой подошвой. Сон испарился, как его и не было.
И боль. Боже, боль.
Она жила своей собственной, чудовищной, жизнью в той самой глазнице, куда девчонка вонзила гвоздь. Каждый удар его сердца отзывался в ране новым спазмом, будто внутри нее бился раскаленный докрасна паяльник, вгрызающийся в оголенные, порванные нервы. Боль была настолько всепоглощающей, что ему казалось, будто его череп — это просто тонкая скорлупа, готовая треснуть и разлететься от этого невыносимого, распирающего давления изнутри.
Он почувствовал новую конвульсию, и мускулы вокруг пустой глазницы свело судорогой, заставив его сдавленно застонать. Веки, сомкнутые над бездной, бессильно дергались. Он инстинктивно потянулся рукой к лицу, но остановился в сантиметре от раны, боясь коснуться. Боясь подтвердить то, что уже и так знал — там, под сомкнутыми ресницами, зияла дыра, заполненная адом.
Из-под век сочилась теплая, липкая жидкость — не слезы, их больше не могло быть, а смесь сукровицы и чего-то еще, что застывало на его щеке стягивающей, зудящей коркой. Он чувствовал ее запах — сладковато-химический, отдававший бессилием.
Голова раскалывалась. Боль из пустого глаза растекалась по лицу, била в затылок, превращаясь в глухую, ноющую ломоту во всем черепе. Он лежал на спине, и ему казалось, что его мозг, лишенный привычного мира образов, плавает в этой черной, болезненной пустоте, ударяясь о стенки черепной коробки.
Он пытался вспомнить ее лицо, лицо этой девчонки. Но в памяти всплывала только пустота в ее взгляде. И гвоздь. Всегда этот проклятый гвоздь.
«За что? — пронеслось в его сознании, слабое, как шепот, на фоне рева боли. — Я же... не трогал...»
Штырь лежал, не в силах двинутся, и слушал эту боль. Слушал, как она пульсирует, жиреет, размножается внутри его черепа. И сквозь этот шум в голове начало пробиваться другое чувство — тяжелое, свинцовое, горше самой боли. Это было разочарование.
Он не умер.
После всего этого пиздеца — он все еще был здесь. Прикованный к этой вонючей жизни, к этой агонии, к этой беспросветной, вечной ночи.
«Шлюха... — мысленно прошипел он, и слово было похоже на плевок. — Гнилая, глупая потаскуха».
Он ругал Смерть. Ту, которую раздавал направо и налево. Которая всегда была такой услужливой, такой податливой. Достаточно было нажать на курок, всадить нож, размозжить голову прикладом — и она тут как тут, радостно хлопающая в ладоши и забирающая его врагов. Она была верной союзницей, его оружием, его правой рукой.
А теперь... теперь она его кинула. Как последнего идиота. Шляется где-то в подворотнях, собирает каких-то никчемных лузеров, а его, Штыря, оставила тут одного. Гнить заживо. В темноте. В аду, который устроила ему какая-то тощая стерва.
Он представил ее — Смерть — вот она, пьяной походкой идет мимо лагеря, даже не обернувшись на его крики.
— Ищешь кого? — крикнул он ей вдогонку. — Какого-то ублюдка попроще? Чтобы быстро и без затей? А я, выходит, тебе не по нраву? Слишком крепкий орешек? Боишься, сука, что сломаешь об меня свою ржавую косу?
От этой мысли ярость стала белой и холодной, как лед. Она не жгла, а замораживала изнутри. Значит, так. Значит, все договоры расторгнуты. Союз распался.
Он остался один на один с жизнью. А жизнь, как он теперь понимал, была еще большей садисткой. Цепкой, настырной, впивающейся в тебя когтями и не желающей отпускать, даже когда от тебя осталось одно говно и сапоги.
«Ладно... — мысль его заострилась, как отточенный клинок. — Ладно, сука. Раз ты, ко мне не идешь... Значит, решать эту проблему мне придется самому».
Он сделал первый, неверный рывок, чтобы подняться. Боль в глазу ответила ему ослепительной, белой вспышкой, откинув его обратно. Он упал. Но на его губах, впервые за все это время, дрогнуло подобие улыбки. Кривой, оскаленной, полной ненависти ко всему сущему.
Охота началась. И самой желанной добычей в ней, был он сам.
Мысль о самоубийстве загорелась единственной ясной звездой в кромешном хаосе немощи и отчаянья. Приговор вынесен. Оставалось привести его в исполнение.
С проклятием он оттолкнулся от вонючего пола и, шатаясь, встал на колени. Мир резко сузился до клетки, которую он ощущал только на ощупь. Железные прутья. Ржавые, холодные.
— Ну что, тварь дряхлая, смотри! — он кричал в свою чёрную пустоту, обращаясь к Смерти. — Как твой клиент сам справляется с твоей работой!
Он с силой рванулся вперед, намереваясь удариться виском о твердый металл.
Но слепота исказила расстояние. Он промахнулся, и вместо виска, его лоб, с глухим стуком встретился с перекладиной. Взрыв боли в черепе был ничто по сравнению с тем, что последовало за ним.
Он рухнул на пол, скрючившись, и несколько секунд не мог дышать, захлебываясь беззвучным воем. Он почувствовал, как по коже под глазом разливается тепло. Еще один проклятый ручеек из этой дыры на лице.
Стиснув зубы, он пополз. Руки, цепкие и сильные, нащупали дверной проём. Он выполз наружу, на более открытое пространство. Мокрый, холодный песок под ладонями. Ветер, которого он не видел, но чувствовал кожей лица, влажный и пронизывающий.
«Где... — его мысли пульсировали в такт боли. — Где тут стекло... Найти бы нож... Или веревку...»
Он полз, ощупывая землю вокруг. Пальцы скользили по щебню, битому кирпичу. Нашел, что-то непонятно мягкое — оказался труп собаки. По ошейнику определил кобеля, принадлежащего Утюгу. Сдох… даже собаке повезло больше чем ему.
«Только бы найти стекло... — повторял он про себя, как заклинание. — Распороть глотку. Или перепилить эти жилы на запястьях... Выпустить из себя всю эту грязь, что зовется жизнью».
Его пальцы наткнулись на что-то длинное и гибкое. Трос? Провод? Он судорожно сжал его. Слишком толстый, не завязать в узел. Он отшвырнул находку прочь, с тихим рычанием.
Его пальцы вдруг кольнуло острой болью. Он провел подушечкой пальца по краю найденной вещицы — да, это было стекло. Бутылочное, кривое, но это лучше, чем ничего. Небольшой, но острый осколок. Пожалуй, это то, что надо.
Он схватил кусок стекла, не обращая внимания на то, что остриё впивается в ладонь. Наконец-то. Инструмент правосудия над самим собой найден.
Прислонился спиной к стене бункера, запрокинул голову и поднес дрожащую руку, с осколком, к горлу. Тонкий холодок коснулся кожи.
— Ну вот и все, шлюха, — прошептал он, и в его голосе не было страха, только ледяное торжество. — Смотри и учись.
Одно движение, рывок — и этот блядский цирк под названием «жизнь Штыря» закончится. Он собрал волю в комок, готовый резануть стеклом по артерии.
И в этот миг рядом, в полуметре от него, с легким шуршанием крыльев и тихим стуком когтей о бетон, приземлилось что-то небольшое. Он не видел, но догадался — ворона. Проклятая птица, почуявшая скорый ужин.
Внутри него все перекосилось от внезапной ненависти. Даже на этот, последний, интимный акт нашлись зрители?
— Пошла вон! — его хриплый рык прорвал тишину, прозвучав дико и неестественно громко.
Он махнул осколком, не целясь, просто чтобы спугнуть наглую тварь.
Ворона, не ожидавшая атаки, испуганно и резко взметнулась вверх с громким, трескучим карканьем.
И тут случилось необъяснимое...
Это пронзило его не через слух, а будто изнутри — резкий, короткий импульс чужой паники. Слепой, животный испуг вороны, которую он спугнул, ударил в него, как электрический ток. Но вместо новой волны боли, импульс принес с собой нечто обратное — пьянящий, одурманивающий, прилив блаженства, который на мгновение затмил собой всю его физическую боль.
Мгновенная, обманчивая, но невероятно мощная иллюзия. Ледяная струйка, которая на секунду заморозила адский огонь в его глазнице. Это было похоже на первый укол наркотика после долгой ломки — тело на мгновение обмякло, мускулы расслабились, в голове пронесся белый, чистый шум, выталкивающий все остальные мысли.
Осколок выпал из его ослабевших пальцев, и со звоном стукнулся о бетон.
Штырь замер, прислонившись к стене, и слушал... нет, не слушал — впитывал остатки этого ощущения. Страх не лечил его. Рана никуда не делась, слепота оставалась, мир был таким же черным. Но на секунду ему стало наплевать. Наплевать на боль. Наплевать на темноту. Наплевать на трусливую Смерть.
Это была иллюзия благополучия. Дешевый, но чертовски эффективный обман тела и духа. И он понимал это на каком-то подсознательном уровне. Но какая разница, как это работает?
Он медленно перевел дух. Воздух снова пах мокрой пылью и ржавчиной, боль в глазу вернулась, пульсируя с новой силой. Но теперь у него был противоядие.
Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Кривой, голодной, усталой.
— Так-так... — прошептал он в тишину, обращаясь уже не к Смерти, а к чему-то новому, что проснулось внутри него. — Значит, вот какая ты, моя новая реальность...
Охота продолжилась. Но цель кардинально поменялась. Убивать себя было глупо, когда вокруг столько... кайфа.
Блаженство рассеялось так же быстро, как и наступило, оставив после себя уже привычную боль, и звенящую, издевательскую пустоту. Только память о нем, об этой опьяняющей, освобождающей вспышке, жгла изнутри сильнее, чем раскаленный яд в середине его головы.
— Одной вороны мало, — прошептал он, все еще находясь под впечатлением. — Мало... Мало... Мало...
Это могла быть случайность. Галлюцинация от боли и голода. Ему нужна была точная информация. Чистый, подтверждающий эксперимент.
Он отполз от стены, забыв о разбитом стекле, о верёвке, о самоубийстве. Теперь у него была новая, куда более увлекательная задача. Он вспомнил. На самой окраине лагеря, у старого проржавевшего резервуара, было гнездо. Не воронье. Крысиное. Он слышал их возню еще до того, как все это началось — противный, шуршащий звук множества маленьких тел.
Ползти туда было пыткой. Каждый камень на пути впивался в колени, каждый неуклюжий поворот грозил столкновением с невидимым. Но теперь им двигало не отчаянье, а холодное, влекущее любопытство. Словно исследователя, ползущего к своей заветной цели.
И вот он здесь. Запах стал гуще — затхлый, сладковатый, с примесью помета и мокрой шерсти. Он услышал их — тонкий, многоголосый попискивающий звук. Их здесь целый выводок.
Штырь встал на ноги, покачиваясь, как пьяный. Его ступня нащупала скопление чего-то теплого, шевелящегося под тонким слоем тряпок и соломы.
Не было ни ненависти, ни злобы. Только научный интерес. Он перенес вес тела на ногу и надавил.
Послышался короткое, ломаное верещание, которое тут же оборвалось, сменившись влажным, хрустящим звуком. Затем — новый писк, панический, предсмертный. И еще. Он давил методично, перемещая ногу, втаптывая в грязь это маленькую, теплую жизнь.
И это снова дало тот самый эффект.
Не один укол, а целая волна. Десятки крошечных, но невероятно ярких и чистых всплесков. Страх. Самый примитивный, животный, предсмертный ужас, не отягощенный мыслями или воспоминаниями. Просто чистая, безудержная паника, вырвавшаяся в мир и впитанная им.
Он вскрикнул. Нет, не от боли, а от наслаждения. Его тело затряслось в конвульсиях от переизбытка чувств. Это была не просто струйка, как от вороны. Это был прилив. Ледяной водопад, который обрушился на него, смывая боль, смывая отчаяние, смывая саму мысль о его немощи.
Он стоял, тяжело дыша, уткнувшись лбом в холодный металл резервуара, и смеялся. Тихо, безумно, счастливо. Слезы, которых он не мог пролить, будто вытекали внутрь, заполнив его торжествующей эйфорией.
Результат был. Снова. И он в десять раз сильнее.
Боль вернулась. Она всегда возвращалась. Но теперь она была... терпимой. Словно фоновый шум. Теперь Штырь знал — стоит только найти новый источник, и этот шум можно заглушить. На время. А может, и навсегда, если источник будет достаточно мощным.
Он оттолкнулся от резервуара. Его движения стали увереннее. Слепота была уже не наказанием, а… преимуществом. Он чувствовал мир иначе. Чувствовал их — всех, кто боится.
— Так-так, мои новые... друзья, — зловеще прошептал он, облизывая пересохшие губы. — Значит, не шлюха... а кухарка. Накормила... Теперь я знаю, где твоя кашеварня.
Он повернулся и побрел прочь, оставив за спиной, размазанное по земле, кровавое месиво. Он больше не чувствовал уныния, он чувствовал лишь голод. Новый, неутолимый голод. И силу, меру которой он ещё не знал.
И в самой глубине его разума, там, где царил изысканный, абсолютный мрак, шевельнулось и прошипело нечто холодное и древнее — тот самый голос, что он считал порождением горячки. Его шёпот был похож на скольжение змеи по камню:
— Ты ощутил вкус истинной пищи. Запомни его. Питайся ею. И то, что ты зовёшь силой, станет твоей единственной сутью.
Эйфория от крысиного страха постепенно рассеялась, оставив после себя, странную, ледяную ясность. Его разум, больше не затуманенный отчаянием, начал работать, как поисковый механизм, собирая мозаику из вчерашних событий.
Воспоминания накатывали обрывками, каждое — изуродованный осколок кошмара.
Он сидел, прислонившись к бункеру, и по крупицам восстанавливал то, что случилось после того, как он услышал шаги. Глухие, отмеряющие время в дождливой тишине, слишком тяжелые для человека.
Потом — дыхание. Утробное, булькающее, будто из бурдюка, налитого водой. Жуткое клокотание из дьявольской глотки.
Затем — оглушительная стрельба. Кто-то отчаянно палил, свинец рвал ветхую плоть. Но булькающий звук не смолкал. Напротив, он смеялся, будто выхаркивая гниющие лёгкие.
Резкий скрип ржавого запора. Дверь в его клетку была открыта.
И накрыло его самого — волной собственного, дикого, животного ужаса. Тело вжалось в холодные прутья, мозг обуяла парализующая паника.
Следом — прикосновение. Два ледяных шипа, вонзившихся в шею.
А потом... сон. Девка. Гвоздь. И пробуждение в этом аду.
Обрывки памяти, обломки ощущений, кружившие в черной пустоте его разума, вдруг перестали метаться. Их подхватила невидимая рука, сложила вместе, и наступила тишина. Тишина полного и безоговорочного понимания.
Он поднял дрожащую руку и осторожно, будто боясь нового открытия, провел пальцами по коже на шее, чуть ниже линии челюсти.
И он нашел это. Две точки. Крошечные, подсохшие ранки, расположенные рядом. Как от укуса. Но не змеи, не собаки... Что-то другое. Что-то с двумя тонкими, как иглы, клыками.
Память услужливо подкинула еще одно воспоминание, старое, как и весь этот мир.
Несколько лет назад его банда нашла в подвале завода, по производству препаратов, троих рейдеров. Они сидели, прислонясь к стене, с блаженными улыбками на лицах. Их рты, уши и глазницы были заполнены бледными, шевелящимися ростками. Они нажрались странных светящихся ягод, что росли там же. Плоды проросли прямо внутри них, высасывая жизнь, пока те умирали в наркотическом блаженстве.
Штырь тогда лишь усмехнулся, приказал, облить этих рейдеров бензином, и сжечь. С тех пор прошло почти три года… или четыре…
Теперь же он вспомнил. И медленная, злорадная улыбка поползла по его лицу, искажая черты. Она не имела ничего общего с весельем. Это был оскал волка, который понял, что его рана — не слабость, а новое, смертоносное оружие... Или отрава.
— Что ж, — проговорил он, проводя пальцем по двум маленьким ранкам. Его голос был спокойным, полным ледяной решимости. — Значит, ты вселилась в меня, тварь... Посмотрим теперь кто кого сожрет.
Штырь не знал, радоваться этому или нет. Это могло быть началом конца, медленной и мучительной мутацией, которая превратит его в такое же булькающее чудовище. Но это также могло быть и началом чего-то нового. Новой жизнью. Источником его силы и власти.
Он больше не был просто Штырем, слепым, убогим рейдером. Он стал полем битвы. Ареной, на которой сошлись его собственная воля и неведомая зараза из Пустоши.
Штырь поднялся на ноги. Боль в глазнице была теперь просто знакомым, почти привычным явлением. Жажда впитать чужой страх — новой, жгучей потребностью.
Ладно — время покажет. А пока... пока ему нужно было найти повязку на глаза. Что бы пыль не лепилась к ране. И ждать. Ждать, когда вернется группа Змея. Он уже предвкушал, каким вкусным будет их страх.
II
Штырь начал с малого. Сидя на корточках посреди лагеря, он щёлкал пальцами. Резкий, короткий щелчок… и он весь обращался в слух.
Звук отскакивал от ржавой двери автомобиля — сухое, быстрое «щелк!». Штырь запоминал. Еще раз: «щелк!». Новый щелчок ударялся о бетонную стену ангара — возвращался скомканным, глухим эхом. Каждая поверхность, каждый объект имел свой голос, свою подпись в этой пустошной симфонии.
Темнота, которую он сначала воспринимал как вечную каторгу, в жутком подвале собственного черепа, медленно начала открывать свои странные, извращенные двери. Она стала тропой. Тропой к неизведанному, к тому, что обычные, зрячие ублюдки, не могли почувствовать, не могли понять.
Он ещё помнил территорию «Оливии». Помнил её гигантскую, ржавую тарелку, смотрящую в небо. Помнил остовы построек, груды металлолома, гулкое эхо под ногами, на бетонных плитах. Эти воспоминания, зрительные и яркие, стали теперь его картой, его исходным кодом. Он накладывал их на новый, звуковой ландшафт, который простирался вокруг.
Затем он нашел монтировку. Ржавый, увесистый лом, валявшийся в траве. Монтировка стала его волшебной палочкой, его скипетром в этом царстве тьмы.
Штырь медленно переставляя ноги, пошел к тому месту, где должен быть каркас спутниковой тарелки. Шаги были осторожными, но не из страха споткнуться, а чтобы не нарушить хрупкую связь с миром. Он стукнул монтировкой по забетонированной опоре. Металл ответил долгим, низким, печальным гулом, который вибрировал в костях его черепа. Штырь ощупал каркас рукой. «Сталь, толстая, литая, — зафиксировал его разум — вот значит, как она звучит по настоящему».
Чуть позже, он сосредоточился на запахах. Вдох. Выдох. Воздух по-прежнему вонял плесенью и ржавчиной, но теперь он улавливал в нем ноты, которых раньше не замечал. Вкус влажной глины под фундаментом, едва уловимый дух далекого костра, сладковатую вонь гниющей плоти где-то не далеко. Его обоняние, лишенное визуальной конкуренции, обострилось до болезненной остроты.
Затем в эту вонь вплелся другой химический оттенок — едва уловимый, но знакомый. Масло, порох, человеческий пот, разложение. Это был запах рейдера. Штырь замер, втягивая воздух, фильтруя его через память. Да, это был Утюг. Тот самый, чей пес сдох у автомобиля. Вязкий запах витал вокруг бункера, словно призрак.
Эти новые ощущения были головокружительными. Весь мир, который для зрячих был плоской иллюстрацией, для него раскрывался как бесконечно сложная, объемная картина, где каждый звук и каждый запах были своей нотой, своим инструментом. Он был дирижером в оркестре хаоса, и он только начинал разучивать эти ноты. И где-то внутри, холодный голос шептал, что это — лишь начало. Что настоящая сила кроется в том, чтобы не просто слушать и вдыхать, а смешивать эти ощущения, сплавлять их в единое, всеобъемлющее восприятие, которое заменит ему зрение в этом мире.
III
Тьма принесла новых гостей. Сперва это был лишь далекий, протяжный вой, всколыхнувший влажный воздух. Потом — лай, отрывистый и злой. И наконец, топот. Не тяжёлый, как у людей, а дробный, когтистый, многолапый.
Штырь замер, прислонившись спиной к холодному металлу сетчатого забора. Ветер, его новый помощник, донёс до него запах. Собачья шерсть, грязь, гниющее мясо, застрявшее в зубах, и под всем этим — едкий, животный дух голода. Собаки. Дикая стая, привлечённая вчерашней бойней.
Он не видел стаю, он ощущал её. Как клубок энергии, имеющий сложную, подвижную структуру. Целый социальный космос, сотканный из доминирования и подчинения.
Вот он — вожак. Его «аура» была самой яркой. От него исходила уверенная, агрессивная мощь. Он был эпицентром стаи, её стержнем. Штырь чувствовал, как вожак пометил придорожный куст. Обнюхал труп Утюга, издавая низкое, предупредительное рычание. Его страх был приглушённым, глубоко запрятанным — страх потерять контроль.
А вот и остальные. Два или три самца, чей страх перед вожаком смешивался со злобой и готовностью подчиниться. Их эмоции были простыми, предсказуемыми.
И на самом дне... «крыса». Штырь сразу выделил его. Это был сгусток почти чистой, беспросветной трусости. Его страх был постоянным, унизительным, острым. Он вился на периферии стаи, его мелкая, дрожащая «аура» колыхалась от каждого рыка вожака. Он боялся всего: голода, других самцов, собственной тени. Этот страх был тонким, как дым, и таким же вкусным.
«Интересно...» — мысленно прошептал Штырь.
Он сосредоточился на этой дрожащей точке. Он не посылал мысленных приказов — это было не в его силах. Вместо этого он просто держался за этот страх. Он упивался им, впитывая его тонкие, дрожащие вибрации, как губка впитывает влагу. И по мере того, как он это делал, он начал неосознанно возвращать его обратно сконцентрированным зарядом, сфокусированным на одном объекте.
Аура «крысы» забилась в истерике. Животное заскулило, затравленно озираясь, Штырь чувствовал его дрожь, как внезапный всплеск энергии. Оно в панике шарахнулось прочь — прямо под ноги вожаку.
Это было крошечное движение, сущая безделица. Но в жёсткой иерархии стаи — это был вызов.
Вожак, чьё внимание уже было напряжено из-за невидимого, но ощутимого давления Штыря, отреагировал мгновенно. Глухое, яростное рычание вырвалось из его глотки. Но оно было направлено не на «крысу», а в ту сторону, откуда исходила самая большая, незнакомая угроза. На Штыря.
Всё произошло в одно мгновение. Вожак, подхлёстываемый инстинктом защитить стаю и утвердить власть, рванул вперёд. Его мощное движение, от которого теперь исходила волна агрессии, смешанной с боевым азартом, стало сигналом для остальных. Стая, как единый организм, ринулась за ним.
Штырь не двинулся с места.
Когда сам вожак, уже завис прыжке, когда его клыки нацелились на горло, Штырь сделал одно движение — короткий, мощный удар монтировкой вперёд. Он не видел цели. Он чувствовал её — сгусток жестокости и жизни, прямо перед собой.
Удар пришелся точно в голову. Раздался глухой хруст и отчаянный, переходящий в визг, вой. Аура вожака вспыхнула ослепительной вспышкой агонии и смертельного ужаса.
И Штырь вкусил это.
Волна была такой мощной, что на миг затмила всё. Его собственная боль исчезла, смытая этим концентрированным ужасом сильного, умирающего существа.
Вожак рухнул на землю, хрипя и брыкаясь в предсмертных судорогах. Его смертельная горячка стала предупреждением для остальных.
Сплоченность, державшаяся на воле вожака, мгновенно испарилась, сменившись первобытной, всепоглощающей паникой. Единый организм распался на кучку перепуганных, мечущихся тварей. Лапы зашлепали по грязи, послышался визг, полный терпкого, дикого трепета.
Они убегали, излучая ужас, словно бочка с ядерными отходами — радиацию.
Штырь стоял, подёргивая окровавленной монтировкой. Он не преследовал их. Ему это было не нужно.
Это была не охота. Это была жатва. Он посеял крошечное зерно страха в самом слабом звене и пожал бурю, которая накормила и подтвердила его силу.
Где-то вдали уже слышались знакомые шаги. Тяжёлые, уверенные, пахнущие порохом и кровью. Группа Змея возвращалась.
«Итак, — подумал Штырь, и на его губе дрогнул подобие улыбки. — Веселье продолжается…».
IV
Штырь вернулся к клетке и сел на ящик из-под патронов. Вот какая метаморфоза… еще недавно его банда состояла из трех групп: Зенитка со своими людьми контролировала «Оливию», их перевалочный пункт. Утюг, с парнями, ловил всяких неудачников, и приводил сюда, а вот Змей сопровождал пленников дальше, на побережье, и приносил крышки. А он, Штырь, был связующим звеном, мозгом их группировки.
Теперь от Зенитки остался только раздувшийся, вонючий труп в подвале. Кто убил Зенитку, и её людей, ещё предстояло разобраться. От Утюга, собственно, то же ничего хорошего не сохранилось. В живых только Змей, со своим отрядом, да и то надолго ли.
Шаги стали четче. «Метров сто…» — определил Штырь. Впереди, как всегда, шел Змей, на боку у него плескалась фляга с самогоном. Он чиркал по асфальту кованными каблуками и лениво осматривал окружающие заросли центроцвета.
Позади плелась Кислота, его подружка, в ушах у нее побрякивали серьги с бриллиантами. Она любила всякие блестящие побрякушки, которые не стоили даже куска жареного мяса. Хотя Кислота уверяла всех, что в древности бриллианты стоили бешенных денег. Кто ей такое наплел?
Следом, пошатываясь, шла Халера, как всегда, под кайфом. Мурлыкала себе под нос весёлый мотивчик.
Чуть сбоку скользил Тихий, Штырь почти ничего про него не знал, кроме того, что Тихий ненавидел огнестрельное оружие, а предпочитал метательный нож. Этот рейдер примкнувший к ним год назад, был молчалив, обладал бледной кожей, мраморного оттенка, мутными безразличными глазами. Даже в жару он ходил в длинном плаще и широкополой шляпе.
Отстав от остальных, скрипел сапогами сорок пятого размера — Клык. Скрип этот был воплощением раздражения. Каждый шаг вдавливался в сырую землю под массивным весом, обнажая тяжёлую, невысказанную обиду. Штырь чувствовал это — тупую, упрямую, волну недовольства, что исходила от Клыка и она зависала в воздухе густым, удушающим облаком.
Змей обернулся, и Штырь уловил это движение — плавный разворот головы, сопровождаемый шелестом куртки.
— Про крышки и барахло под мостом, ни слова.
Штырь уловил крошечную, дрожащую нотку страха в басовитом тембре Змея. Страха быть пойманным. «Боишься, гад?.. боишься».
— Ты уже пятый раз это говоришь… Тебя заклинило что ли? — резко ответила Кислота.
Клык громко засопел носом. Этот звук — влажный, свистящий — долетел до Штыря с ясной отчетливостью:
— А про то, что возле больницы спрятали?
Змей даже подпрыгнул на месте. Штырь почувствовал это микросотрясение почвы, крошечную вибрацию от неровного толчка.
— Ты… ты… заткнись… совсем молчи… забудь, я сказал.
Клык заупрямился. Его упорство было тупым и тяжелым, как его же, собственные, сапоги.
— Чё забудь? А моя доля?
Идиот. Великолепный, неповторимый идиот. Он не просто выкапывал им общую могилу — он требовал, в ней, для себя местечко получше.
Змей остановился. Штырь представил, как он обводит остальных бегающим, трусливым взглядом, пытаясь сохранить самообладание. Голос Змея стал сладким, ядовитым, полным фальшивых обещаний:
— Будет тебе твоя доля… только молчи, никому не слова, даже Штырю с Утюгом.
Концовка фразы задержалась в сознании Штыря, он мысленно подхватил ее, словно брошенную ему под ноги гранату, с вырванной чекой. «Даже Штырю…».
Усмехнулся: «Вот оно… зерно предательства… прорастает… ну ничего, Змей, сейчас поговорим».
Группа остановилась у самых ворот.
«Осматриваются», беззвучно констатировал Штырь. Он чувствовал их взгляды, скользящие по его обезображенному лицу — как холодные слизни.
Мысленно расставил их по местам:
Тихий стоял к нему ближе всех. Едва уловимый звук ткани о ткань да ровное, мертвое дыхание. Ни страха, ни злости — одно любопытство. От него веяло могильным холодком. Штырь отметил позицию Тихого — где-то справа, в тени. Слышно, как комары дохнут от скуки в метре от него. Представил глаза Тихого – ледяные, хуже смерти.
Кислота — обходила его слева, короткие, отрывистые шаги. Металлический лязг приклада о пряжку ремня при каждом движении. Пахла порохом и кожей. Опасная как острый нож.
Клык — опасливо топтался позади всех, сопел, кряхтел, спотыкался о собственные сапоги. От него просто смердело тупостью, потом и луковой похлебкой. А ещё он видимо поймал ртом муху и шлепал жирными губами, отплевываясь.
Халера — суетливо шуршала чем-то в руках. От неё несло химией, психозом и блевотиной.
Штырь даже не двинулся. Не поприветствовал их. Много чести.
Снова начал накрапывать дождь, ветер, то утихал, то бросался в лицо холодным зерном капель. Капли шлепали по крыше бункера, стекали по тарелке антенны.
Змей жестом приказал всем стоять. Приподняв воротник приблизился к Штырю.
— Что здесь случилось? — вкрадчиво спросил он у слепого.
— Ты где шляешься? — спокойно спросил Штырь, — вы должны были вернуться два дня назад.
— Ну… и у меня могут быть свои дела… и вообще, теперь я не обязан перед тобой отчитываться. Если я правильно понял, Утюг отправился в гости к Зенитке… прямо в ад… Кто ты мне теперь?
Змей снял с плеча карабин и въедливо посмотрел на черную повязку, закрывавшую пустые глазницы бывшего главаря.
— По-старому рейдерскому обычаю, ослепшего вожака нужно переизбрать… или пристрелить.
— Нет такого обычая, Змей.
— Как нет? — Змей глухо засмеялся, — если я придумал, значит есть.
Штырь, мог бы убить его сейчас, раздробив ему голову монтировкой, но ему хотелось дослушать это представление до конца. И он просто молчал.
— Вас эта тощая девка расхерачила? А?.. Или Том-Башня за своей кралей возвращался? — голос Змея зашипел, свирепея. Молчание Штыря он принял за трусость.
К клетке подошли остальные. Штырь ощущал их присутствие кожей: Кислота – просто дышала ненавистью, от Клыка и Халеры источалось равнодушие, густо замешанное на глупости, а от Тихого ничего не исходило, ни злобы, ни радости – только... любопытство. Как у ребенка, наблюдающего за муравейником.
— Ладно… глаз… жопа… это твои проблемы. – Змей сменил тактику, голос стал скользким, как масло. — Ты мне вот что скажи… Где наша доля? Моя, Тихого? Девка уперла?
В Штыре что-то дрогнуло. Ему вдруг стало весело, от того, что этот придурок возомнил себя вожаком, а на самом деле он был «крысой».
Улыбка слепого, вывела Змея из себя. Он разогнулся, поводя стволом карабина, перед лицом Штыря. Пнул его по колену.
Повернулся к остальным, звук его движения был резким.
— Ну, что с этой слепой клячей делать будем?
Возле клетки сгустилась тишина, прерываемая только тяжелым дыханием Клыка. Штырь чувствовал их, как акустические волны.
Он почти видел, как Кислота, провела большим пальцем по горлу. От этой Штырь другого и не ждал. Змей кивнул. Клык рыгнул и затоптался на месте:
— Может это… не надо. Бросим тут… и все.
Ну спасибо, Клычёк. Штыря затрясло от смеха — и эти дрожащие твари решают его судьбу.
Халера, тоже выступила за то, чтобы бросить.
— Тихий, а ты что скажешь? — Змей боялся Тихого, это было слышно. В главари лезет, а сам боится.
Тихий подумал с полминуты:
— Мне по хрену, ты Штыря завалишь — ты главарь, Штырь тебя завалит — Штырь главарь.
— Ну эт, просто Эт, мы сейчас решим! — рявкнул Змей, и Штырь услышал знакомый, страшный звук — шшшк! — нож, извлечённый из ножен. Почувствовал, как воздух перед клеткой заколыхался — Змей наклонился. Уверенный. Наглый.
Рука Штыря — цепкая, ловкая, как пасть гадюки — выбросилась вперед. Пальцы нашли мягкую, теплую выпуклость на горле Змея — кадык. Сжались.
Сочно хрустнуло.
Змей не успел даже вскрикнуть. Только глухой стон, хрип, бульканье — звук воздуха и крови, рвущихся через раздавленное горло. Он рухнул на пол, забился в немой агонии.
— Ах ты мразь! Да я… – взвизгнула Кислота. Штырь услышал металлический лязг снимаемого предохранителя. Он уже готовился броситься в сторону…
Но вмешался Тихий.
Быстрый, бесшумный шаг. Штырь почувствовал колебание воздуха за спиной Кислоты. Чирк! — короткий, влажный звук, будто разрезали сочный арбуз. И тяжелый шлепок тела на землю рядом со Змеем.
Тихий обтер что-то о ткань. Его шелестящий голос прозвучал спокойно:
— Я же сказал… Змей Штыря завалит — Змей главарь, Штырь Змея завалит — Штырь главарь… Ну чего непонятного?
Штырь медленно поднялся. Покачиваясь, будто пьяный от возбуждения и власти. Он повернул лицо с пустыми глазницами к оставшимся — Клыку, Халере, Тихому. Он чувствовал страх, но не от всех, Тихий по-прежнему излучал любопытство.
На миг образовалась гулкая тишина. Густая, как грязь на полу, и такая же обманчивая. Под её бархатной, неподвижной поверхностью скрывалось напряжение, зрело что-то невысказанное и опасное, словно мембрана, что вот-вот дрогнет от нового удара. Казалось, ещё миг — она лопнет, исторгнув из себя новый визг или выстрел.
Потом снова шелест Тихого:
— Мы с парнями решили – ты старший Штырь. Только доля теперь всем одинаковая.
— Ты мне условия будешь ставить, мразь? — прохрипел Штырь. Он услышал легкий свист в воздухе — брошенный нож. Легко уклонился. И двинулся к противнику.
Быстро, ловко и неумолимо.
Тупой удар сапога в пах. Визг Тихого, превратившийся в хрип. Штырь навалился, мощные пальцы впились в лицо, надавили на глазницы.
— Стой, стой! — голос поверженного врага стал тонким, пронзительным от закипающего страха. — Пошутил я! По-шу-тил!
Штырь отшвырнул его. Оттолкнул с презрением. И ощутил… Ощутил волну.
Волну чистого, неразбавленного страха, исходящую теперь и от Тихого. Она омывала его, как теплая вода. Он стоял посреди двора, слепой, покрытый грязью и кровью врагов, и вдыхал этот страх.
Это был запах власти. И он был сладок.
V
— Клык, — Штырь повернул голову в его сторону, — идешь, к мосту и тащишь сюда всё барахло, что вы там на ныкали.
Холодный пот, едкое испарение внезапного испуга – вот оно. Он поймал эту нить, как коршун глупую, серую мышь.
— В штаны смотри не наделай, — усмехнулся Штырь, и в его голосе скользнула тень насмешки над невидимым ужасом Клыка. — И то, что возле больницы, захвати… не вздумай что-нибудь утаить, если конечно у тебя не две жизни… постой… сначала Змея и Кислоту оттащи отсюда подальше… воняют.
Клык, пыхтя принялся за работу, стаскивая трупы за край обочины.
Штырь медленно проследовал в бункер, жестом пригласив к себе Тихого. Тот подошел бесшумно, лишь легкое движение воздуха и едва уловимый аромат затхлой пыли выдавал его присутствие. От Тихого снова перетекало леденящее, нечеловеческое любопытство. Страха как и не было... Ну и чёрт с ним.
— Найди мне эту тощую тварь, что мы у Тома выменяли…, я привык возвращать назад свои вещи… сам не трогай… и гавнюка, который с ней трётся, то же. Найдешь, мне сообщи, я сам решу как быть.
— Хорошо, босс, — Тихий был сама покорность.
— С ними робот… подумай, может его удастся, к нашему делу приспособить?
Тихий, кивнув, ушел.
Осталось озадачить Халеру:
— Найди мне стимулятор… быстро.
Штырь снова остался один, но это было другое одиночество. Одиночество власти. Теперь он ждал не смерти, а выполнения собственных приказов.
Время тянулось, отмеряемое болью и собственным сердцебиением. Штырь сидел во мраке. И ждал. Каждым нервом ловил возвращение Халеры.
Шаги её послышались издалека — легкие, быстрые. Ветерок притащил за собой запах аптечной химии. Она остановилась перед ним. Штырь чувствовал колебание тепла, взгляд, изучающий его слепое лицо. Проверяет...
Она тихо протянула шприцы. Штырь услышал легчайший шелест движения воздуха, почувствовал сдвиг пространства перед собой. Его рука молниеносно взметнулась вверх, точно схватив протянутые лекарства.
— Где нашла? — спросил он, наслаждаясь сдавленным вздохом удивления.
Голос Халеры дрожал, она теребила пальцами, ремешок, кожаного нагрудника:
— Тут карьер... недалеко. Там Салли Мэттис с парнями обосновался.
— Салли? — Штырь засмеялся. — Чего он забыл в этой могиле?
— Воду откачивают. Хотят базу свою там сделать.
— Салли всегда был дураком... — усмешка Штыря была короткой и издевательской.
Он действовал уверенно: знакомый щелчок снятого колпачка, шипение протыкаемой мембраны, острое жжение иглы в мышцу шеи — сначала обезбол, потом стимулятор.
Волна блаженного облегчения стерла острую колючку боли. Он оперся на стену, лицо расслабилось, став почти безмятежным. Глубокий, почти довольный выдох. Боль отступала, уступая место знакомой, холодной ясности.
— Халера.
— Я здесь, Штырь.
— Поговори с его ребятами. С теми, кто посмышленей, может, кто на нашу сторону перейдет?
— Хорошо, Штырь, — Халера повернулась к выходу, — я могу идти?
— Иди, — лицо Штыря было спокойным, почти приветливым.
Она была у самого порога, когда его голос, тихий и уверенный, как сползание змеи по камню, остановил ее:
— Вернись.
Шаги замерли. Воздух сгустился, стал жгучим, как закипающая смола. Халера медленно вернулась. Ее аура колыхалась волнами резкого, немого ужаса.
— Иди сюда… — ладонь Штыря шлепнула по грязному матрасу. — Раздевайся… Ложись.
Стало слышно, как звенящие, яркие мухи шлепаются о потолок.
— Я два раза не повторяю, — прошептал Штырь, и в его шёпоте задрожали ледяные иголки.
Ответом был лишь тихий, стыдливый шелест ткани, спадающей на землю. Звук капитуляции. Звук его абсолютной власти в этом слепом, кровавом мире.