Первый снег в Москве – радость очень короткая. Опустится на землю крупными хлопьями, порадует белизной, а на следующее утро превращается в серый кисель. Глядишь на улицу, морщишься и чувствуешь, как за плечи обнимает очередная простуда.
В Орске было не так. Помню, как бабушка будила на сдачу крови: я учился тогда, кажется, в классе седьмом. Накануне мне и другим ребятам, имевшим счастье родиться летом, тётка по фамилии Лесива (до сих пор не знаю, как ставить ударение) всучила криво обрезанные бумажки со штампом. Разбудить ребёнка, как известно, можно двумя фразами. Первая – «Ой, а чего мы тебе купили!». Вторая – «Там первый снег выпал!».
В тот день бабушка применила вторую, и я вскочил, дабы увидеть его, вестника скорых каникул и частых отмен занятий «по погодным условиям». Раздвинул шторы – что-то огромное и белое кружилось, било в окна, гудело. Бабушка хмыкнула.
– Зубы чистить нельзя, чай пить – тоже. Придешь домой – накормлю, а сейчас шуруй, пока совсем не началось!
Видимо, пока я проходил ровно восемнадцать ступенек, «совсем» успело начаться. Сейчас вспоминаю, что около первой квартиры, как раз над третьей ступенью, висел пластиковый почтовый ящик. На бумажной полоске красивым почерком было выведено: «пожалусто не ложте рекламу». Уже тогда это меня раздражало: помню даже, что перепихивал туда рекламные брошюры из нашего ящика.
На меня нацепили всё теплое, что было дома: свитер с высоким горлом, фанатский шарф, обычно называемый «розой», но ничего из этого особо сильно не грело – разве только не выпускало остатки тепла и пыталось не пускать ветер. Своеобразный скафандр для утренних променадов по степи.
Подъездная дверь открылась сама, звучно (насколько это возможно во время ужасного ветра) ударилась о стену дома и припечаталась к ней. В лицо тут же прилетело порядочное количество снега, который даже не думал начинать таять от человеческого тепла. Я зажмурился, прижал к груди пакетик с медицинской картой и пошёл, считай, по памяти к поликлинике номер пять. Она торчала на пустыре, а пустырь был за рынком. Все горожане звали рынок базаром. Он был окружён железным забором, ворота которого отворялись ровно в семь ноль-ноль.
Однако в особо холодные дни базар не мог похвастаться тем, что на его торговые ряды из соседнего Актау привозили кумыс, а из Башкирии – сотовый мёд. Он в принципе не мог похвастаться ничем, если температура переползала отметку в сорок градусов: продавцы не выходили, а сторож открывал ворота лишь для того, чтобы превратить базар в проходную. Взрослые, такие скучные и занудные взрослые, считали, что наш город делится на три района. Мы же смело заявляли: есть, значит, Добазарье, а есть Забазарье. В Добазарье уличные фонари еще едва-едва пробиваются лучами сквозь пургу, и по этим лучам мы понимали, где мы шли. Справа света нет, а слева целая полоса – значит, идешь в школу. Наоборот – домой. А если копаешь ногами снег, а до ближайшего света что слева, что справа далеко – то ты каким-то образом выперся на трамвайные пути. Ничего страшного, дорога-то все равно парализована, но как выбираться туда, куда нужно?
Базар освещался ровно наполовину. Там, где начинался поворот в мясной павильон, свет резко обрывался. Начиналось Забазарье. Там было действительно страшно. Согласно нашим детским легендам, если уйти туда без родительского разрешения, то провалишься в Елшанку. Иронично, что несколько раз на своем веку я и правда падал в эту речку, хотя топал как раз в поликлинику…
Узкий коридор с расколотой плиткой, вопящие дети, едкий запах формальдегида и спирта, впитавшийся в щели и цемент. Вместо мягкого жгута с застежкой у нас в поликлинике использовали резиновый трос. Один медик стоит и перетягивает руку, другой ищет иглой вену. А я тогда был очень пухленьким, поэтому…
В общем, даже вспоминать не стану. Старая тропинка, по которой я правдой и неправдой дотопал до жёлтого двухэтажного здания, буквально заросла снегом. Идти приходилось насилу, на ощупь. У нашей компании было невероятное, почти сверхъестественное чувство верной дороги. Это чувство позволило мне не упереться в базарный забор, а ловко протиснуться в проём.
Ни-ко-го. Только мелодичное «фьють-фьють» дутых штанов и морозный звон влетающих в сугробы снежинок оживляли колючую тьму. Идти было трудно даже тогда, когда в спину дул ветер: ноги просто не успевали разгребать густые завалы и вязли в них. Сквозь пургу я начинал видеть границу Забазарья.
Вдруг через шапку и капюшон до меня долетело:
– Пи-р-рожки горрячие! Старрогородский-й-е!
Почудилось? На таком-то морозе? Нет, не показалось!
Синий железный короб стоял ровно там, где начинался свет. Тётка, закутанная точно так же, как я, поинтересовалась, куда ж меня в такую «холодрыгу собаченскую» отправили. Я пожаловался, попросил три штуки и сунул руку в карман. Кое-как нащупав горстку монет, отдал их и получил заветный кулёк. Я шёл и ел, иногда кусая через пакет не только горячее тесто с сочным ливером, но и собственные варежки…
И только сейчас задумался: а почему она даже не пересчитала деньги? Да и почему я сунул их горсткой? Откуда монеты вообще взялись в кармане, если я не планировал никуда заходить?
Видимо, никто больше не в силах терпеть утренний уральский мороз, кроме продавщиц пирожков и школьников, которые прогуливают уроки. Мне приятно думать, что в тот момент мы были единственными людьми на улице, и приятно думать, что ящик всё ещё стоит там…
Автор: Иван Ворожейкин
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.