Игната Матвеевича везли.
Он сидел на заднем сиденье блестящей, пахнущей салонным пластиком машины сына. Сидел ровно, положив худые, в пигментных пятнах руки на колени. Рядом суетилась дочь, Марина.
Папочка, ну ты увидишь, там так хорошо! Сосны! Воздух! Ты же сам говорил, что в городе дышать нечем. Игнат Матвеевич молчал. Он смотрел на мелькающие за окном знакомые улицы. Вот булочная, куда он ходил сорок лет. Вот сквер, где он... Впрочем, неважно.
Марина, дай отцу спокойно доехать, - буркнул с переднего сиденья сын, Олег. Он не смотрел в зеркало заднего вида. Он смотрел на навигатор. - Нам еще в риэлторскую контору надо успеть, помнишь?
Ой, да, - всплеснула руками Марина. - Дел-то, дел! Пап, ты не волнуйся, мы с документами на квартиру все уладим. Чтобы тебе... чтобы за все уплачено было. Игнат Матвеевич медленно повернул голову.
Квартира... - проскрипел он. - Моя квартира.
Ну, пап! - Олег все-таки посмотрел на него. Глаза у сына были усталые, деловые. - Она же пустая стоять будет. Коммуналка капает. Мы ее... пристроим. В дело пустим. Тебе же на пансионат этот... "Сосновый Бор"... нужны деньги. А он, знаешь ли, не бесплатный.
Вы же сказали... по государственной...
Пап, ну где ты видел хорошие государственные? - вздохнула Марина. - Мы для тебя лучшее выбрали! Самое.
Машина свернула с шоссе на узкую дорогу, действительно окруженную соснами. "Сосновый Бор" оказался высоким серым забором и кирпичным корпусом. Чисто, безлико. Пахло хвоей и столовой.
Они провели его в комнату. Две кровати, два столика, два стула. На соседней кровати лежал неподвижный человек и смотрел в потолок.
Вот! - бодро сказала Марина. - У тебя и сосед будет. Не скучно. Мы, папочка, побежим. Дела. Олег неловко похлопал его по плечу.
Ты это, Матвеич, держись. Мы навещать будем. Звонить. Они вышли, и в коридоре Марина почти сразу заговорила - громко, по-деловому, видимо, по телефону: "Да, Семен Борисович, мы едем! Доверенность у нас, все в силе..."
Игнат Матвеевич остался один. Он сел на койку, так и не сняв старого пальто. В руке он сжимал единственное, что не дал им упаковать - маленький, еще довоенный ридикюль своей матери, обитый потертым бархатом. Олег хмыкнул, когда увидел его: "Пап, ты что, как барышня? Дай, в чемодан положу". Но Игнат Матвеевич так вцепился в него, что сын только рукой махнул.
Дни потекли. Они были все одинаковые, серые, как больничная овсянка. Утром - обход, каша, таблетки. Днем - сон, безвкусный суп, телевизор в холле. Вечером - снова каша, снова таблетки. Сосед по-прежнему смотрел в потолок. Дети не звонили. Наверное, были очень заняты. С квартирой.
Игнат Матвеевич перестал есть. Он просто сидел на кровати, держал на коленях старый ридикюль и смотрел в окно на сосны. Он не то чтобы решил умирать. Он просто... не видел смысла жевать.
Так, двести третья палата! - в комнату ворвалась женщина. Не в белом халате, а в синем медицинском костюме. Лет сорока, резкая, с уставшим, недобрым лицом. - Опять у вас все на месте! Она схватила поднос с нетронутым ужином.
Матвеич, ты чего? Бунтуем? Он не ответил.
Я - Анна. Ночная сиделка. И если ты на моей смене решишь Богу душу отдать от истощения - мне премию срежут. Понял?
Он посмотрел на нее. Глаза у нее были злые, но какие-то... живые.
Не хочу, - прошептал он.
Что "не хочу"? Жить или есть?
Это... не еда. Анна хмыкнула. Посмотрела на остывшую серую массу в тарелке.
Ну, тут... да. Не Версаль. Ладно, дед. Спи.
Ночью он проснулся от того, что кто-то трогал его за плечо.
Матвеич. Эй, Матвеич. Анна. Она стояла над ним в темноте.
А ну, давай. Быстро. Она сунула ему в руки что-то теплое. Термос. Маленький, старенький, красный.
Что это?
Что-что... Не видишь? Бульон. Куриный. Настоящий. Я сыну варила, он приболел. Тебе отлила. Пей, пока горячий. Она открутила крышку-чашку. По комнате поплыл забытый, домашний запах укропа и курицы.
Зачем? - не понял он.
Пей давай! - рявкнула она. - Тайно. А то увидят - выгонят меня к чертям. У нас не положено. Положено, что дают.
Он сделал глоток. Бульон был горячий, соленый, живой. Он обжег ему горло и почему-то... глаза. Игнат Матвеевич закашлялся, пытаясь скрыть то ли кашель, то ли всхлип.
Вот, - удовлетворенно кивнула Анна. - А то лежит, как... как неживой. Все, я пошла. - Она уже у двери обернулась. - И это... я не носила. Ты не пил. Понял?
Она приходила не каждую ночь. Иногда - раз в два дня, раз в три. Когда дежурила. Всегда тайно, всегда злая и всегда с термосом. Иногда это был бульон, иногда - жидкий кисель, который она заваривала "просто так, ягоды остались".
Ань, - как-то раз осмелел он, когда она забирала пустую чашку. - Зачем ты?
Ой, дед, молчи, - отмахнулась она. - Спишь?
Нет.
У меня отец... такой же был. Тоже... упрямый. И тоже кашу эту казенную... В общем, спи.
Они почти не говорили. Но он ждал ее. Этот бульон был единственным, что связывало его с... с чем-то настоящим. Однажды она пришла днем, не в свою смену. В гражданском - старенькое пальто, вязаная шапка. Села на стул у его кровати.
Матвеич, я это... Наверное, увольняться буду. Он встревожился, даже приподнялся на локте.
Как...
Да так. У сына... проблемы. С квартирой. Нас... выселяют. Бывший муж постарался. В общем, не до тебя мне будет, дед. Не до бульонов. Она сидела, сгорбившись, и теребила ремешок сумки.
Денег надо... много. А где их взять? Всю жизнь, как проклятая, а... Она махнула рукой и заплакала. Тихо, беззвучно, вытирая слезы шерстяной варежкой.
Игнат Матвеевич смотрел на нее долго. Потом медленно сел на кровати. Его рука потянулась к бархатному ридикюлю.
Аня. Она подняла заплаканные глаза.
У меня... к тебе дело есть. Ты можешь... нотариуса позвать? Сюда.
Какого нотариуса, Матвеич? Ты чего? В уме?
В уме, - твердо сказал он. - Позови. Только тихо. Чтобы... дети не знали. Он открыл ридикюль. Внутри, среди пожелтевших фотографий и орденской книжки, лежала старая, но крепкая сберкнижка и несколько пачек денег, перевязанных аптечными резинками. Он вытащил одну пачку.
Это... на расходы. На нотариуса. Позовешь?
Анна смотрела на деньги, потом на него.
Матвеич... ты... кто ты такой?
Архивист, - сказал он. - Бывший. Я, Анечка, всю жизнь бумаги разбирал. Чужие. А теперь вот... свои надо. Поможешь?
...Через две недели в "Сосновый Бор" прилетели дети. Не приехали - прилетели. Олег был белый, Марина - красная, в пятнах. Они ворвались в палату, не обратив внимания ни на соседа, ни на сестру-хозяйку.
Ты! - Олег ткнул пальцем в отца. - Ты что сделал?! Игнат Матвеевич как раз пил кисель. Из термоса.
Кхе... кхе... Что такое, Олег? Не кричи.
Он спрашивает, что такое! - взвизгнула Марина. - Ты! Ты... ты переписал все! На нее! На эту... нищенку! Уборщицу! Анна, которая как раз зашла в палату, так и застыла у двери с тазиком.
Что...
А ты! - Марина развернулась к ней. - Охомутала старика! Обманула! Мы тебя засудим!
Олег, - Игнат Матвеевич поставил чашку. Голос у него был спокойный, но очень звонкий. - Какое "все"? Вы же квартиру... уже того... продали.
Квартиру! - взвыл Олег. - Да кому нужна твоя "двушка"! Ты... ты акции! Счет! Тот, что ты от деда своего получил! В "Газпроме"! Ты же говорил - "копейки"! "Нищенское наследство"! Он схватил его за ворот больничной пижамы.
Там... там на три таких "Сосновых Бора" было! Ты зачем, старый дурак, это сделал?!
А он, - Игнат Матвеевич стряхнул его руку, - не дурак. Он посмотрел на Анну. Она стояла у двери, бледная, как стена, и прижимала к себе тазик.
Он, Олег, просто... бульон... хороший пил. Он повернулся к Анне.
Анечка. Вы не бойтесь. Это не на вас. Это... на сына вашего. На учебу. И на квартиру. Документы... у меня тут. В ридикюле. Он улыбнулся.
Я же архивист. Я знаю, что бумаги... важнее слов.
Олег и Марина смотрели то на отца, то на медсестру. Они не кричали. Они просто не могли поверить.
Но... папа... - пролепетала Марина. - Мы же... дети...
Дети, - кивнул Игнат Матвеевич. - Вы - дети. А она - человек. Идите. Мне... суп пора есть. Остынет.
Он взял в руки красный термос, а Анна так и стояла у двери, и по ее лицу, по злому, уставшему лицу, снова текли слезы. Только теперь она их почему-то совсем не вытирала.
Благодарю за ваше внимание и время. Надеюсь, эта история была для вас полезна и интересна!
Ставьте пальцы вверх и подписывайтесь на канал, всем добра❤️