— Ты на себя одеяло не тяни, Серёжа. Комната с балконом моя. Я старшая.
— С какого перепугу? У тебя своя квартира есть, хоть и в ипотеке. А мне жить негде. Мне нужнее. Значит, двушка отходит мне, а тебе комната.
— Какая ещё двушка? Ты совсем с ума сошёл? Здесь три комнаты, если что! И она пока ещё не…
— Да какая разница? Надо решать сейчас. Потом поздно будет. Мать совсем сдала. Ты видела, она вчера соль в чай насыпала? Пока она ещё соображает, надо всё оформить. Дарственную. Или куплю-продажу, так надёжнее.
— Надёжнее для кого? Для тебя? Ты же её на улицу выставишь.
— Никто её не выставит. На дачу перевезём. Свежий воздух, природа. Ей же лучше будет. Что ей в городе делать, в четырёх стенах сидеть? А тут грядки, огород. Займётся делом, и дурные мысли в голову лезть не будут.
Анна Петровна сидела в старом кресле в гостиной, прикрыв глаза и замерев. Вязание — толстый шерстяной шарф для внука — лежало на коленях. Спицы давно остыли. Она не спала. Она слушала. Каждое слово, произнесённое её детьми на кухне, отдавалось в ушах громким, оглушительным набатом. Они говорили шёпотом, думая, что старая мать крепко спит после обеда. Они всегда так думали. Что она плохо слышит, плохо видит и уже мало что понимает.
Они ошибались. Она слышала всё. И про соль в чае — она прекрасно помнила, как рука «случайно» дрогнула, когда Сергей в очередной раз начал жаловаться на нехватку денег и прозрачно намекать на её «слишком просторную» квартиру. Она видела их жадные, оценивающие взгляды, когда они думали, что она не смотрит. И она всё понимала. Понимала даже лучше, чем им казалось.
Дети. Серёжа, её первенец. Марина, её любимая дочка. Кровь от крови. Плоть от плоти. Сейчас они сидели на её кухне, пили её чай с её печеньем и делили её квартиру. Её трёшку, в которой она прожила сорок лет. В которой родились и выросли они сами. В которой умер её муж, их отец. Они делили стены, которые ещё помнили их детский смех и плач. Делили, пока она, их мать, была ещё жива и сидела в соседней комнате.
Что-то холодное и твёрдое зародилось в груди Анны Петровны. Не обида. Обида была раньше, когда только начинались первые намёки. Не боль. Боль тоже уже прошла, оставив после себя выжженную пустоту. Это было что-то другое. Спокойная, ледяная решимость. Они хотят играть? Хорошо. Она сыграет с ними. Только по своим правилам.
Она медленно, со старческим кряхтением, поднялась с кресла. Шаркая тапочками, вошла на кухню. Сергей и Марина тут же замолчали, натянуто улыбаясь.
— Мамуль, ты проснулась? А мы тебе чаю налили. Свежего.
Марина пододвинула ей чашку. Сергей участливо заглядывал в глаза.
— Как спалось, мам? Голова не болит?
Анна Петровна обвела их мутным, ничего не выражающим взглядом.
— Кто вы? — тихо спросила она, глядя куда-то сквозь Сергея.
Дети переглянулись. На их лицах промелькнуло торжество, смешанное с плохо скрываемой радостью. План работал. Мать действительно теряла память.
— Мам, это же я, Серёжа. Твой сын. А это Марина, сестра моя. Дочка твоя.
— Дочка… — протянула Анна Петровна, переводя взгляд на Марину. — А где моя дочка? Моя Мариночка была маленькая, с бантиками…
Она заплакала. Тихо, по-стариковски, утирая слёзы уголком фартука. Марина подскочила, обняла её за плечи.
— Мамочка, ну что ты. Это же я. Выросла просто. Всё хорошо, родная. Мы рядом. Мы о тебе позаботимся.
«Позаботитесь, как же», — подумала Анна Петровна, пряча лицо на плече у дочери. А вслух всхлипывала:
— Совсем одна я осталась… Никому не нужная…
На следующий день начался первый акт спектакля. Сергей привёл «старого друга», некоего Игоря. Крепкий мужчина с бегающими глазками и повадками риелтора из девяностых. Он ходил по квартире, бесцеремонно заглядывая во все углы.
— Мам, это Игорь. Мы с ним в армии служили, — врал Сергей, не моргнув глазом. — Он у нас проездом, вот зашёл проведать.
— Здравствуйте, Анна Петровна, — пробасил Игорь, оглядывая потолок в гостиной. — Хорошая у вас квартира. Светлая. Потолки высокие. Сталинка?
— Хрущёвка, — тихо ответила Анна Петровна, сидя в своём кресле. — С трещиной.
— Какой трещиной? — напрягся Сергей.
— Вон там, за картиной, — она махнула слабой рукой в сторону стены с репродукцией Шишкина. — Через всю стену идёт. Дом старый, садится. Управдом говорит, скоро может рухнуть. Но вы не бойтесь, — она заговорщицки подмигнула Игорю. — Может, и пронесёт.
Игорь изменился в лице. Он подошёл к картине, попытался её сдвинуть.
— Мам, что ты выдумываешь? — зашипел Сергей. — Нет там никакой трещины.
— Есть, сынок, есть. Я же не слепая. Я её каждую ночь слышу. Как она трещит. Скрипит потихоньку. Страшно…
Игорь быстро свернул осмотр. Пробормотав что-то про срочные дела, он ретировался. Сергей провожал его до двери, что-то горячо доказывая шёпотом. Когда он вернулся, его лицо было багровым.
— Зачем ты это сказала? Зачем всё испортила?
— Что испортила, сыночек? — невинно спросила Анна Петровна. — Я же правду сказала. Надо быть честными с людьми. Твой отец всегда говорил: честность — лучшее качество в человеке.
Сергей скрипнул зубами и вышел, хлопнув дверью. Анна Петровна позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Первый раунд был за ней.
Через пару дней нанесла удар Марина. Она пришла с «подругой», расфуфыренной дамой по имени Светлана. Дама была с ног до головы в брендах, но глаза у неё были цепкие, как у торговки на рынке.
— Мамочка, познакомься, это Света. Моя коллега. Она хочет себе квартиру в этом районе купить, я и подумала, почему бы не показать нашу? Просто для примера.
Светлана одарила Анну Петровну снисходительной улыбкой.
— Очень приятно. Какая у вас уютная квартирка. И район хороший. Тихий.
— Тихий? — переспросила Анна Петровна, прикладывая руку к уху. — Это вы зря, милочка. У нас тут веселье круглосуточное.
— В смысле? — не поняла Светлана.
— Соседи, — вздохнула Анна Петровна. — Сверху — музыкант. Репетирует на трубе. Днём и ночью. Снизу — семья алкоголиков. Дерутся постоянно, мебель ломают. А сбоку… сбоку самое интересное. Там живёт полковник в отставке. У него хобби. Он тараканов разводит. Боевых.
Марина побледнела.
— Мама, перестань! Что за бред ты несёшь? У нас идеальные соседи!
— Это для нас они идеальные, доченька. Мы привыкли. А для нового человека… — она снова доверительно посмотрела на Светлану. — Тараканы у него крупные, с палец. Он их на кухне держит, в трёхлитровых банках. Иногда они сбегают. Ползут по вентиляции. Ко мне вот вчера один заходил. Поздоровался и ушёл. Вежливый.
Светлана медленно пятилась к выходу.
— Марина, мне пора, извини. Созвонимся.
Марина выбежала за ней в коридор. Анна Петровна слышала их приглушённый разговор. Светлана что-то возмущённо говорила про «сумасшедшую старуху» и «потраченное время».
Когда Марина вернулась, её губы были сжаты в тонкую нитку. Она молча села напротив матери.
— Зачем?
— Что «зачем», доченька?
— Зачем ты всё это выдумала? Про тараканов, про музыканта…
— Я ничего не выдумывала, — кротко ответила Анна Петровна. — Просто… память иногда подводит. Что-то путаю. Старая стала. Вы же сами говорите.
Марина смотрела на неё долго, изучающе. Пыталась поймать её взгляд, заглянуть в душу. Но глаза матери были как два мутных озерца. Пустые и бездонные. В конце концов, Марина сдалась.
— Ладно, мам. Отдыхай. Я тебе ужин приготовлю.
Дети взяли паузу. Неделю её никто не трогал. Они, видимо, вырабатывали новую стратегию. Анна Петровна наслаждалась тишиной. Она вязала, читала, смотрела в окно. Она знала, что это лишь затишье перед бурей. И не ошиблась.
В следующую субботу они приехали вместе. Серьёзные, сосредоточенные. Сели напротив неё, как следователи на допросе.
— Мам, мы тут посоветовались и решили, — начал Сергей официальным тоном. — Тебе тяжело одной в большой квартире. И для здоровья твоего нехорошо. Город, воздух плохой, суета.
— Мы хотим, чтобы ты пожила на даче, — подхватила Марина. — Там свежий воздух, тишина, природа. Я буду приезжать каждые выходные. Продукты привозить. Серёжа тоже будет навещать.
— Дача… — протянула Анна Петровна. Она прекрасно помнила эту «дачу». Разваливающийся сарайчик без воды и с туалетом на улице. Она там не была лет десять.
— Это же для твоего блага, ты пойми, — увещевала Марина. — Ты там окрепнешь, сил наберёшься. А за квартирой мы присмотрим. Коммуналку оплатим, порядок поддержим.
— Мы даже вещи твои поможем собрать, — добавил Сергей, и в его голосе прозвучало нетерпение. — Самое необходимое. Завтра же и начнём. Нечего тянуть.
Анна Петровна молчала. Она смотрела на их лица — такие родные и такие чужие. В их глазах не было ни капли сочувствия. Только холодный, деловой расчёт. Они уже всё решили. Её мнение их не интересовало.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Как скажете, детки. Вам виднее.
Сергей и Марина победно переглянулись. Они не ожидали, что всё пройдёт так гладко. Их мать сломалась. Наконец-то.
На следующий день они привезли коробки. Началась суета, которую Анна Петровна про себя назвала «похороны заживо». Они ходили по комнатам, решая, что «поедет» с ней на дачу, а что можно «пока оставить здесь». «Пока» — это ключевое слово.
Марина с деловым видом упаковывала её платья.
— Мам, это вечернее тебе на даче точно не понадобится. И это тоже. Возьмём пару халатов и спортивный костюм.
Сергей разбирал книги.
— Так, полное собрание сочинений Чехова… Зачем оно на даче? Оставим. Пушкин… тоже. А вот детективы Марининой можешь взять, будешь на печке читать.
Они трогали её вещи своими чужими руками. Они выбрасывали её жизнь, упаковывая её в картонные коробки. Анна Петровна сидела в своём кресле и молча наблюдала. Она не спорила. Не плакала. Она просто смотрела. И запоминала. Каждое движение, каждое слово, каждый самодовольный взгляд.
Они так увлеклись процессом, что снова потеряли бдительность. Снова начали обсуждать свои планы вполголоса, думая, что она их не слышит.
—…риелтор сказал, если быстро, то за пятнадцать миллионов уйдёт, — бубнил Сергей, заклеивая коробку скотчем.
— Мало, — шипела Марина. — Район хороший, ремонт свежий. Минимум семнадцать. Надо другого искать.
— Где мы его найдём? Этот хоть проверенный. И берёт немного. Главное — быстро всё оформить, пока она в таком состоянии. Нужна доверенность. Генеральная. Чтобы мы могли от её имени действовать.
— Она не подпишет. Она же боится всего.
— Подпишет. Мы скажем, что это для оформления субсидии на даче. Или для перерасчёта пенсии. Она не поймёт. Я уже поговорил с нотариусом. Он всё подготовит. Завтра привезём бумаги.
Вечером, когда уставшие, но довольные дети уехали, Анна Петровна встала. Подошла к серванту, где в старой шкатулке хранились документы. Достала папку. Свидетельство о собственности на квартиру. Паспорт. Её руки не дрожали. В голове был ясный, чёткий план. Она достала из кошелька немного денег, отложенных на чёрный день. Чёрный день настал. Она оделась. Не в старый халат, а в своё лучшее платье. Вызвала такси.
На следующий день, к обеду, дети снова были у неё. Свежие, бодрые, предвкушающие победу. В руках у Сергея была увесистая папка с документами.
— Мамуль, привет! — защебетала Марина. — А мы к тебе с хорошими новостями.
Они усадили её за стол. Разложили перед ней бумаги.
— Мам, тут нужно твою подпись поставить, — деловито сказал Сергей, протягивая ручку. — Это формальность. Чтобы мы могли за тебя по инстанциям ходить, пенсию тебе на дачу переоформить. А то тебе самой тяжело будет ездить.
Он показывал пальцем на графу, где нужно было расписаться. Доверенность. Генеральная. Дающая им право делать с её имуществом всё, что угодно.
Анна Петровна взяла ручку. Она посмотрела на документ. Потом перевела взгляд на детей. Они смотрели на неё с нетерпением и плохо скрытым торжеством. В их глазах она была уже не человеком, а досадной помехой на пути к большим деньгам.
Она медленно, под их пристальными взглядами, обмакнула ручку в чернильницу, стоявшую на столе для красоты. Дети затаили дыхание. Ещё секунда, и всё будет кончено.
Анна Петровна подняла голову. Её мутный, отсутствующий взгляд вдруг стал ясным, острым и колючим, как льдинка. Она посмотрела прямо в глаза сначала Сергею, потом Марине. На её губах появилась лёгкая, едва уловимая, но очень злая усмешка.
— А вы знаете, что квартира уже не моя? — тихо, но отчётливо произнесла она.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Чтобы не пропустить, нажмите ПОДПИСАТЬСЯ 📚🔔