"Теперь ты — забота твоей матери," — сказал отец, даже не глядя на него, застегивая пуговицы на пальто, методично, как всегда.
Артем Крылов сидел у окна, где свет падал особенно неприятно: холодный, больничный, выбеливающий лица до цвета формалина. Стол был завален снимками МРТ — серые срезы чужих мозгов, похожие на топографические карты местности, где уже никто не живет.
Главный врач Кирилл Андреевич Поляков разложил перед собой папку, щелкнул ручкой — раз, два, три — и прочистил горло.
— Итак, господа. Пациент Крылов Игорь Викторович, шестьдесят пять лет. Обширный геморрагический инсульт, поступил четыре дня назад. Глубокая кома, третья степень по Глазго, аппаратное жизнеобеспечение. Прогноз?
Артем услышал имя и почувствовал, как что-то внутри него медленно, очень медленно съезжает вниз, как лифт с оборванным тросом. Игорь Викторович Крылов, он механически взглянул на верхний лист папки, где была приклеена фотография из паспорта — стандартная, мутная, но узнаваемая. Отец. Двадцать лет как мертвый для него, а теперь вот — почти мертвый по-настоящему.
Никто не заметил, как Артем замер. Он был хорош в этом — в неподвижности, в профессиональной маске, только пальцы чуть сильнее сжали ручку.
Доктор Регина Макарова, заведующая реанимацией, женщина с лицом, будто высеченным из льда, открыла свою папку и начала монотонно:
— Отсутствие стволовых рефлексов, зрачки фиксированы, реакции на болевые стимулы нет. ЭЭГ показывает минимальную активность, преимущественно артефакты. КТ — массивное кровоизлияние в правое полушарие с прорывом в желудочки. Отек мозга нарастает, клинически — необратимые изменения. Продолжение интенсивной терапии нецелесообразно.
Она говорила так, будто зачитывала рецепт. Артем смотрел на снимок отцовского мозга — белесое пятно кровоизлияния расползлось, как пролитое молоко.
— Погодите, — встрял Николай Петрович, терапевт, вечно взъерошенный и сочувствующий. — Шестьдесят пять — это не приговор, бывали случаи восстановления даже при таких объемах. Давайте дадим время, неделю хотя бы.
Регина посмотрела на него с выражением усталого презрения:
— Николай Петрович, при таком объеме поражения и при отсутствии положительной динамики за четверо суток статистика против нас. Девяносто восемь процентов летальности или вегетативного состояния. Мы не можем держать место в реанимации ради двух процентов чуда.
— Но мы же врачи, — Николай развел руками, — а не бухгалтеры.
— Мы врачи, которые должны распределять ресурсы, — отрезала Регина.
Кирилл Андреевич повернулся к Артему:
— Артем Игоревич, вы наш профильный специалист. Ваше мнение как невролога?
Тишина натянулась, как струна, Артем смотрел на снимок. Где-то в этом белом пятне умирали нейроны, которые когда-то думали мысли его отца. Например, ту: "Ты не оправдал моих ожиданий." Или ту: "Не мешай мне жить."
Он вспомнил себя пятнадцатилетним, застывшим в дверном проеме их двушки на Шаболовке. Отец с чемоданом — дермантиновым, потертым, — пальто через руку, равнодушное лицо. За спиной отца виднелась мать — она стояла у окна кухни, курила, пепел падал мимо пепельницы. Не плакала, просто смотрела в окно на девятый этаж панельки напротив.
"Теперь ты — забота твоей матери," — сказал отец, даже не глядя на него, застегивая пуговицы на пальто, методично, как всегда.
Артем помнил запах — дешевый одеколон "Шипр", табак, что-то кислое от раздражения и собственное оцепенение. Он не плакал, не кричал, не просил остаться, просто стоял. Отец всегда ждал от него реакции, эмоций — вот сейчас должен заплакать, должен броситься на шею, должен умолять, а Артем молчал, как назло.
"Не мешай мне жить," — добавил отец в дверях. Хлопок. Все.
Мать потушила сигарету, зашла в комнату, обняла его за плечи — коротко, сухо, неловко. "Ничего, Темка, справимся." Голос был ровный, усталый. Она работала бухгалтером в НИИ, получала копейки, но никогда не жаловалась. После ухода отца стала работать еще и по ночам — подрабатывала переводами с английского, технические тексты, мелким шрифтом при настольной лампе.
Отец был инженером-конструктором, гордым, амбициозным, ждал от сына таких же амбиций. Когда Артем в девятом классе принес четверку по физике, отец не разговаривал с ним неделю, когда сказал, что хочет в медицинский, отец сказал: "Врачи — это обслуга, ты хочешь быть обслугой?" Артем промолчал. Отец терпеть не мог его молчания — оно лишало его власти.
А потом была эта женщина, коллега отца, моложе, ярче. Артем видел ее один раз — на улице, случайно, они шли вместе, отец смеялся, она тоже. Артем никогда не видел, чтобы отец так смеялся, дома он был угрюм, требователен, всегда недоволен. А там, на улице, с этой женщиной — он был другим.
Через месяц отец ушел, объяснений не было, только эта фраза про ожидания. Артем запомнил ее дословно, потому что она стала мантрой. "Ты не оправдал моих ожиданий."
Мать никогда не говорила об отце плохо и это было хуже. Она просто вычеркнула его, убрала фотографии, убрала книги, которые он оставил, даже кружку, из которой он пил. Артем помогал — носил коробки на помойку, они не обсуждали это, просто делали.
Потом были годы — школа, институт, интернатура. Отец не появлялся ни разу.
— Артем Игоревич? — повторил Поляков.
— Да. Извините. — Он откашлялся. — Клинически доктор Макарова абсолютно права, прогноз крайне неблагоприятный. Однако... — он сделал паузу, нащупывая слова, — на последней ЭЭГ есть некоторые артефакты, которые могут быть интерпретированы двояко. Я бы не хотел принимать окончательное решение сегодня, предлагаю сорок восемь часов наблюдения для чистоты картины.
Макарова прищурилась. Артем чувствовал ее взгляд — острый, недоверчивый.
— Какие именно артефакты? — спросила она холодно.
— Пикообразные потенциалы в височных отведениях, могут быть техническими, могут быть остаточной активностью. Нужна повторная запись с пересмотром параметров фильтрации.
Он лгал, никаких значимых артефактов там не было, но формулировка была достаточно размытой и достаточно технической, чтобы оспорить ее было сложно.
Кирилл Андреевич вздохнул:
— Хорошо. Сорок восемь часов, но не более, у нас три экстренных больных на очереди в реанимацию.
Артем кивнул, старательно не глядя на Регину.
Ночью он дежурил, больница гудела тихим, как трансформатор, гулом — где-то капали капельницы, пищали мониторы, шаркали тапками санитары. Артем прошел в реанимационную палату, где лежал отец.
Игорь Викторович выглядел как экспонат анатомического музея. Трубка в горле, провода, мониторы, капельницы, грудь поднималась и опускалась ритмично — работа аппарата ИВЛ. Лицо осунулось, щетина пробилась неровно, седая. Артем попытался найти в этом лице монстра из воспоминаний, но видел только старика, биологический объект, набор угасающих функций.
Он придвинул стул и сел, тишина прерывалась только писком пульсоксиметра и шипением аппарата.
— Ну вот, — сказал Артем тихо, зная, что никто не услышит. — Двадцать лет и теперь ты здесь.
Артем вспомнил другую сцену три года назад. Он получал премию — “Лучший молодой специалист года” — в номинации “Неврология и нейрохирургия”, зал аплодировал, мать плакала в первом ряду. А потом кто-то мельком обмолвился: "А твой отец, кажется, совсем плох, где-то за городом живет, разорился, болеет. Просил передать номер, но сказал, что помощи не надо."
Артем тогда не позвонил, он чувствовал не жалость, а что-то вроде торжества. Вот, мол, я справился без тебя, вопреки тебе. А ты — сдулся.
Теперь он сидел и смотрел на это тело и торжество куда-то испарилось.
— Ты ушел, потому что я был "недостаточно хорош", — продолжал Артем, уже не сдерживаясь. — Недостаточно умен, недостаточно перспективен, ты не верил в меня. А теперь твое существование зависит от моего одного слова, одного гребаного слова. — Он засмеялся коротко, зло. — Ты проиграл, а я выиграл.
Монитор пищал. Восемьдесят два удара, давление сто десять на семьдесят. Аппарат дышал за отца, как верный раб.
Артем ждал облегчения, катарсиса, хоть чего-то, но внутри была только ледяная пустота. Он вдруг понял, что ненависть привязала его к отцу крепче, чем любовь. Все эти годы он доказывал что-то человеку, который даже не смотрел. Продлевая его жизнь сейчас — даже на эти сорок восемь часов — он продлевал свою боль.
Власть, которую он получил, была иллюзорной. Он мог отключить аппараты, мог оставить включенными, но это не была месть и не было спасением. Это была просто его работа, его долг. Принять единственное правильное, клинически обоснованное решение, независимо от того, кто лежит перед ним.
Он посмотрел на ЭЭГ-монитор, почти прямая линия, никаких пикообразных потенциалов, никаких артефактов. Он знал это уже тогда, в кабинете.
Артем встал, поправил одеяло на груди отца — бессмысленный, автоматический жест — и вышел.
***
Утром, спустя сорок восемь часов консилиум собрался снова. Тот же кабинет, тот же свет, те же люди. Только Артем был другим, он выспался, побрился, выпил кофе. Внутри было спокойно, почти пусто.
— Ну что, Артем Игоревич? — спросил Поляков. — Ваши артефакты прояснились?
— Да, — ответил Артем ровно. — Повторная ЭЭГ показала, что это действительно технические артефакты, никакой значимой активности нет. Неврологический статус за сорок восемь часов не изменился. Стволовые рефлексы отсутствуют, прогноз неблагоприятный, шансов на восстановление нет. Рекомендую прекратить реанимационные мероприятия.
Макарова одобрительно кивнула. Николай посмотрел на Артема с удивлением — два дня назад он вроде тянул время, а сегодня так категоричен, но спорить не стал.
— Голосуем, — сказал Кирилл Андреевич. — За прекращение реанимации?
Регина подняла руку первой, потом Николай — медленно, но поднял, Поляков тоже.
— Артем Игоревич?
Артем поднял руку.
— Согласен.
Это слово прозвучало как освобождение. Согласен с решением, согласен с тем, что прошлое — прошлое. Согласен отпустить.
Кирилл Андреевич записал что-то в протокол, закрыл папку.
— Спасибо, коллеги. Артем Игоревич, вы проведете процедуру?
— Нет, — ответил Артем спокойно. — У меня конфликт интересов, пациент — мой родственник.
Повисла тишина. Все уставились на него.
— Почему вы не сказали сразу? — резко спросила Макарова.
— Потому что это не должно было влиять на решение, — ответил Артем. — И не повлияло, клиническая картина однозначна. Я просто хотел быть уверен до конца.
Кирилл Андреевич кивнул медленно.
— Понимаю, хорошо, я сам проведу. Примите мои соболезнования.
— Не нужно, — сказал Артем. — Мы не виделись двадцать лет.
Он встал, взял свою папку и вышел.
В коридоре пахло хлоркой и разогретым супом из столовой. Артем прислонился к стене, закрыл глаза, не было ни триумфа, ни горечи. Была странная легкость — как после долгой болезни, когда температура наконец спала, и ты просто лежишь и дышишь.
Впервые за много лет он не чувствовал тяжести чужой тени.
Потом пошел в ординаторскую — у него еще три операции на сегодня, и жизнь, как ни странно, продолжалась.