Восемнадцатый пункт в списке Владимира гласил: «Не петь в душе».
Ира не собиралась его читать. Просто наливала чай, и завалявшийся между пачкой гречки и блокнотом с меню листок, сорвавшись с магнита, плавно спланировал на пол. Она подняла его машинально, чтобы вернуть на место, и взгляд скользнул по знакомым пунктам, написанным ровным, почти каллиграфическим почерком. «Расписание уборки. Пн — кухня, санузел. Вт — пылесос, коридор... Не тратить больше 15 минут на телефонные разговоры с Ликой. Готовить по рецептам из папки «Правильное питание». Ложиться спать не позже 23:00».
Она знала все это наизусть. Список висел на холодильнике почти год, с тех пор как Владимир «понял, что ей трудно все держать в голове, и решил помочь структурировать день». Помочь. Слово было таким теплым. А список — таким холодным.
И вот — восемнадцатый пункт, новый. Он стоял особняком, в самом низу, будто Владимир добавил его уже потом, когда основная работа по структурированию ее жизни, казалось, была закончена.
«Не петь в душе».
Ира замерла с кружкой в руке. Чайник на плите тихо щелкнул, остывая. В ушах зазвенела тишина.
Не петь. В душе.
Она медленно, как во сне, обернулась и посмотрела на закрытую дверь ванной. И память, резкая и четкая, ударила в виски.
Неделю назад. Утро. Теплые струи воды, пар, запотевшее зеркало. Она мыла голову, и по радио играла какая-то дурацкая, но до невозможности бодрая поп-песня из девяностых. Она подхватила мотив, сначала просто гулом, потом громче. Закрыв глаза, она завела припев, сбиваясь на словах, но от этого становилось только смешнее и беззаботнее. Она смеялась самой себе, мокрой, мыльной, счастливой...
Стук в дверь. Сухой, отрывистый. Не громкий, но он прорезал шум воды и музыку, как нож.
— Ира?
Голос Владимира был ровным, но в нем слышалось стальное напряжение.
Музыка смолкла. Она выключила воду.
— Да? — крикнула она, вытирая лицо.
— Хватит орать.
Она застыла, прижав полотенце к груди. Орать? Она... пела.
— Соседи услышат, — продолжил он уже спокойнее, с той снисходительной интонацией, которую она ненавидела больше всего. — И потом, на кого это похоже? На полупьяную продавщицу с базара. Не позорь нас, Ира.
Тишина за дверью. Он ушел. А она стояла в остывающей воде, и мыльная пена, попав в уголок глаза, щипала так, что хотелось плакать. Но она не плакала. Она просто больше не пела.
И вот теперь — пункт восемнадцать. Закон. Указ. Письменное подтверждение того, что ее тихая радость была преступлением. Ее смех — позором.
Дверь с шумом открылась. В кухню вошел Владимир. Он был в своем домашнем халате, свежевыбритый, пахнущий дорогим лосьоном. Увидел ее, замершую с листком в руке, и его лицо не дрогнуло.
— Чай остывает, — заметил он, подходя к холодильнику. — А ты чего столбом стоишь?
Он взял у нее из рук список, его пальцы слегка коснулись ее ладони — холодные. Он разгладил листок и с привычным, деловым щелчком прикрепил его обратно на магнит.
— Добавил кое-что важное, — сказал он, открывая холодильник и заглядывая внутрь. — Чтобы раз и навсегда исключить недоразумения. Ты же знаешь, я не люблю, когда у нас возникают трения.
Он говорил так, будто обсуждал график платежей по ипотеке. Будто не запрещал ей дышать полной грудью в собственном доме.
— Владимир... — ее голос прозвучал хрипло, она прочистила горло. — «Не петь в душе»? Это... что это?
Он повернулся к ней, держа в руках пачку творога. Его взгляд был спокоен, даже немного удивлен.
— Ну, я же объяснил тогда. Это неэстетично. И не соответствует имиджу. Ты же не девочка-подросток, чтобы визжать под каждый попсовый хит. Мы взрослые, серьезные люди. Наш дом — наша крепость, а не проходной двор.
— Но я же одна была... — она попыталась вставить.
Но он уже говорил дальше, перебивая:
— И потом, соседи. Старуха Шурыгина с первого этажа уже как-то намекала, что «молодая жена, наверное, веселая». Я не хочу, чтобы о нас такое думали. Я стараюсь создать нам репутацию. Солидную. А ты... — он вздохнул, смерив ее взглядом, полным якобы заботы, — ты иногда не думаешь о последствиях. Вот я и подумал за нас обоих. Чтобы не позориться.
Он произнес это снова. «Не позориться». И в его устах это значило — «не позорь меня». Ее существование, ее спонтанные проявления были пятном на безупречном фасаде его жизни.
Он положил творог на стол и подошел к ней ближе. Приобнял. Пахло лосьоном и уверенностью.
— Я же ради тебя стараюсь, Ирочка, — сказал он тихо, уютно. — Чтобы у нас все было правильно. Чтобы ты могла гордиться нашим домом, нашей семьей. Чтобы все было... как у людей.
Она стояла, не двигаясь, в его объятиях. Смотрела ему в грудь. В горле стоял ком. Горячий, беззвучный.
Ради нее. Все эти списки, запреты, уничтожение малейших проблесков радости — все это было ради нее. Любовь. Это была его любовь. Удушающая, контролирующая, превращающая ее в молчаливый, удобный аксессуар.
Он отпустил ее, похлопал по плечу.
— Ладно, не забивай голову. Иди пей чай, а я закажу нам на ужин ту самую пасту, как ты любишь. Как раз повод.
Он улыбнулся. Его улыбка была красивой, ровной, и совершенно бесчеловечной.
Ира медленно подошла к столу, села на стул. Подняла кружку. Рука дрожала, и чай расплескался на скатерть. Маленькое, темное, позорное пятно.
Она не стала его вытирать. Просто смотрела, как капля растекается по белой ткани. А внутри, там, где раньше рождались песни, теперь было тихо. Пусто. И холодно, как от прикосновения его пальцев.
***
Тишина после того утра была особенной. Она не была пустой — она была густой, тягучей, как желе. Ира не плакала, не хлопала дверьми. Она вытерла чайное пятно со стола и прожила остаток дня с идеальной, выверенной покорностью. Теперь ей предстояла другая, более важная работа.
Владимир был доволен. Он видел ее послушание, ее тихую уступчивость и принял это за капитуляцию. Он даже похвалил пасту, которую заказал, сказав: «Вот видишь, когда все по плану, и ужин вкуснее». Она кивнула, глотая пресную лапшу, и улыбнулась. Улыбка получилась странной, будто нарисованной. Но он не заметил.
На следующее утро началось.
Владимир, собираясь на работу, не нашел свои любимые запонки — матовые, платиновые, подарок к его последнему повышению. Он покопался в шкатулке, крякнул.
— Ира, ты не видела мои запонки? Те, квадратные?
Она зашла в спальню, держа в руках его пиджак. Ее лицо было безмятежным.
— Ты же сам сказал вчера, что они слишком пафосные для рядового совещания. Сказал, что наденешь простые, золотые.
Он нахмурился.
— Я?.. Когда?
— Когда мы чай пили. Ты сказал: «Убери их подальше, надоели». Я и убрала. В коробку из-под часов.
Он смотрел на нее, пытаясь поймать ее взгляд на лжи. Но ее глаза были чистыми, прозрачными, как стекло. В них плавало лишь легкое недоумение.
— Странно... Не помню, — пробормотал он, встряхнув головой, и потянулся к золотым запонкам. — Наверное, просто заработался.
Он ушел, а Ира осталась стоять посреди спальни. Она подошла к тумбочке, открыла верхний ящик. Квадратные платиновые запонки лежали там, где и должны были лежать. Она провела по ним пальцем — холодные, гладкие, идеальные. Как его правила.
На следующий день она переложила его зубную пасту. Ту, что «только для чувствительных зубов, больше никакой другой», в дальний угол шкафчика под раковиной. На видное место поставила обычную, мятную.
— Ира, где моя паста? — раздался его голос из ванной.
— Ты же вчера попросил купить новую, сказал, что от той щиплет. Я купила. — Ее голос донесся с кухни, ровный, без единой нотки напряжения.
Воцарилась пауза. Он вышел из ванной, держа в руках тюбик мятной пасты.
— Я... просил?
— Да, — она повернулась к нему, держа в руках сковороду. — Очень настойчиво. Сказал, что хочешь почувствовать настоящую свежесть. Разве нет?
Он снова не помнил. Каждый раз, когда он пытался возразить, она смотрела на него с такой искренней, почти детской уверенностью, что в его собственной памяти начинали ползти трещины. Может, он и правда сказал? Стресс, переутомление...
Он начинал злиться. Не на нее — она была идеальна. Она выполняла его «просьбы». Он злился на себя, на свою внезапную рассеянность.
А Ира тем временем завела маленький блокнотик. В нем она аккуратно записывала:
«Пн. Вечер. Попросил убрать платиновые запонки. Сказал — пафосно.»
«Вт. Утро. Попросил купить новую зубную пасту. Сказал — от старой щиплет.»
Она не просто придумывала это. Она вплетала свои «воспоминания» в реальные разговоры, вставляя их в паузы, в моменты, когда он был чем-то отвлечен. Она создавала параллельную реальность, кирпичик за кирпичиком.
Кульминация наступила в пятницу. Владимир ждал важный звонок от бизнес-партнера. Он положил телефон на журнальный столик в гостиной и наказал Ире: «Если позвонят с незнакомого номера — сразу неси мне».
Он ушел в кабинет работать за компьютером. Ира подождала минут десять. Потом подошла к столику, взяла его телефон и перевела его в беззвучный режим. Не выключила. Просто убрала звук. И положила обратно, в точности в то же место.
Час спустя из кабинета вырвался его яростный рев.
— ИРА! ТЕЛЕФОН!
Она вошла в кабинет с влажной тряпкой в руках — мыла пол на кухне.
— Что такое, Володя?
— Мне звонили?! Почему ты не принесла?! — Его лицо было багровым. На журнальном столике лежал телефон, экран которого светился, показывая три пропущенных вызова.
— Но... ты же сам сказал, — ее глаза расширились от неподдельного изумления. — Ты вышел из кабинета и сказал: «Не беспокой меня звонками, я сосредоточен. Возьми телефон себе, если что». Я и взяла. Он лежит на кухне. — Она сделала паузу, в ее голосе зазвучала легкая, почти заботливая тревога. — Володя, ты в порядке? Ты так много работаешь в последнее время... Ты все помнишь?
Он встал так резко, что кресло откатилось и ударилось о стену. Он подошел к ней вплотную. Дышал тяжело, ноздри раздувались.
— Ты... Ты меня за идиота держишь?! — прошипел он. Слюна брызнула ей в лицо.
Она не отпрянула. Не заплакала. Она посмотрела на него прямо. И сказала спокойно, тихо, почти нежно:
— Я просто стараюсь тебе помочь. Как ты мне. Я же ради тебя.
Он замер. Эти слова. Его же слова. Они вернулись к нему, но звучали как насмешка. Как яд. Он смотрел на это милое, озабоченное лицо, на эти чистые глаза, и впервые за все годы почувствовал не контроль, а леденящий ужас. Он потерял почву. Он больше не мог доверять ни ей, ни своей памяти. Его идеальный механизм дал сбой, и винтиком, который застрял в шестеренках, оказалась его тихая, покорная жена.
Он не кричал больше. Он молча развернулся, вышел из кабинета и с силой хлопнул дверью. Весь дом содрогнулся.
Ира осталась стоять посреди комнаты. Она вытерла щеку, куда попала его слюна. Потом подошла к его креслу, поставила его на место. Села. И достала из кармана блокнотик.
Она аккуратно вывела:
«Пт. День. Попросил не беспокоить звонками. Был очень зол, когда я напомнила ему об этом. Кажется, он очень устал.»
Она закрыла блокнот. Впервые за многие месяцы уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Не веселой. Не счастливой. Страшной. Это была улыбка охотника, который только что понял, что добыча попала в капкан.
Субботнее утро было стерильным. Солнечный свет, словно отблеск полированного металла, лег на идеально чистый пол в гостиной. Ни пылинки. Все по списку. Пятница — пылесос и коридор.
Владимир вышел из спальни, потягиваясь. На его лице застыло привычное выражение легкой озабоченности — выражение человека, который несет на своих плечах весь мир. Его взгляд упал на журнальный столик, и он замедлил шаг.
На столе лежала не привычная стопка газет или его ноутбук. Там лежала папка. Толстая, серого цвета, с жесткой обложкой-скоросшивателем. Такие обычно используют для серьезных отчетов или договоров. На ее обложке была наклеена белая этикетка, отпечатанная на принтере. Текст гласил:
«ПРОТОКОЛ №1
о завершении совместного проживания
Ирина В. / Владимир К.»
Он фыркнул. Что за дурацкая шутка? Очередной ее странный выпад? Он потянулся к папке, чтобы швырнуть ее в сторону, но его пальцы сами собой разжали фиксатор.
Внутри царил безупречный порядок. Документы были разделены прозрачными файлами-разделителями.
«Раздел 1. Преамбула.»
На первом листе — сухой, казенный текст, отпечатанный стандартным шрифтом.
«В связи с систематическим нарушением базовых принципов, заложенных в основу совместного быта, а именно: принципа взаимоуважения, психологической безопасности и личной автономии, дальнейшее совместное проживание сторон признано нецелесообразным и подлежит прекращению.»
Владимир медленно опустился в кресло. Он листал страницы, и с каждым новым листом кровь все сильнее отливала от его лица.
«Раздел 2. Финансовые расчеты.»
Графики, таблицы. Ее доходы (оказалось, она все это время вела удаленные проекты, о которых он не знал), ее расходы. Расчет, доказывающий, что она может снять квартиру и содержать себя. Без единой копейки от него. Все чисто, прозрачно, неоспоримо.
«Раздел 3. Имущественные вопросы.»
Список оставленного ею имущества в его квартире. Он был унизительно краток.
«— 1 (одна) зубная щетка.
— 3 (три) пары носков.
— 1 (один) комплект постельного белья, подаренный моей матерью.
— 1 (одна) гитара (забрана досрочно, в счет эмоциональной компенсации).»
И список ее имущества, которое она забирает. Там были только ее документы, ноутбук и несколько книг.
«Раздел 4. Юридическое оформление.»
Подшитое, уже подписанное ею заявление о расторжении брака. И пустое место для его подписи. Рядом — график доступа Ирины В. для изъятия оставшегося имущества с целью соблюдения принципа личной автономии. Понедельник, с 14:00 до 15:00. Среда, с 10:00 до 11:00.
Он листал последние страницы, его руки начали дрожать. Это не была истерика. Это был холодный, пронизывающий до костей ужас перед этой безупречной, бездушной машиной логики, которую он сам же и создал.
И вот он дошел до последнего листа.
«Заключение.»
Текст был коротким.
«В соответствии с п. 18 действующего Регламента домашней жизни («Не позорить»), а также в связи с неоднократными попытками стороны Владимира К. дискредитировать собственную репутацию посредством демонстрации нестабильного и агрессивного поведения, совместный проект «Брак» подлежит ликвидации. Де-факто, функции мужа стороной Владимиром К. не выполнялись, статус аннулирован.»
Внизу стояла ее подпись. Ровная, уверенная. Ирина В.
В этот момент сработал электронный замок. Тихий щелчок. Дверь открылась, и в квартиру вошла Ира.
Она была одна. Без чемоданов, без сумок. Она была в простых джинсах и свитере, в которых он раньше запрещал ей выходить в магазин — «выглядишь неряшливо». На ее лице не было ни злости, ни страха. Лишь спокойная, сосредоточенная деловитость.
Она подошла к столику. Владимир сидел, вцепившись в подлокотники кресла, не в силах вымолвить слово. Он смотрел на нее, как на пришельца.
— А, ты уже ознакомился? — произнесла она. Ее голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. Таким, каким он всегда говорил с ней. — Отлично. Это ускоряет процесс.
Она взяла папку у него из рук, нашла раздел с заявлением на развод и положила его перед ним на столик, аккуратно положив сверху ручку.
— Тогда, в соответствии с п. 4.3, подписывай здесь, — она указала пальцем на пустую строку. — Или...
Она сделала небольшую, идеально выверенную паузу, глядя ему прямо в глаза.
— ...или я буду вынуждена обратиться в вышестоящую инстанцию. В суд. С предоставлением всех материалов. Включая аудиозаписи наших... дискуссий.
Он продолжал смотреть на нее. Его мир, выстроенный по линеечке, его правила, его контроль — все это рассыпалось в прах. Ее «или» висело в воздухе, как гильотина. Она не угрожала. Она констатировала. Как он.
Он молча взял ручку. Его пальцы плохо слушались. Он поставил свою подпись — ту самую, размашистую и уверенную, что стояла под деловыми контрактами. Теперь она стояла под документом, который хоронил его брак.
Ира взяла папку, проверила подпись деловым взглядом, кивнула.
— Спасибо за сотрудничество, — сказала она. — Ключи оставлю в почтовом ящике. Вещи, согласно графику, я заберу в понедельник. Хорошего дня.
Она развернулась и пошла к выходу. Не ускоряя шаг. Не оглядываясь.
— ИРА! — его голос сорвался на крик, полный ярости, отчаяния и бессилия.
Она остановилась у самой двери. Повернула голову.
— Да?
Одно слово. Спокойное. Как у секретарши, отвечающей на звонок назойливого клиента.
Он не нашел, что сказать. Все слова, все упреки, все мольбы казались жалким лепетом перед этой железной бюрократией разрыва.
Она пожала плечами, словно не дождавшись вразумительного ответа, и вышла. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Владимир сидел в своей идеальной, стерильной гостиной. В тишине. В той самой тишине, которую он так ценил. Которая теперь давила на уши оглушающим, невыносимым гнетом. Он был один. На столе перед ним лежал единственный листок, выпавший из папки, — ее график для обмена вещами.
Он проиграл. Не в ссоре, не в драке. В собственной игре. По собственным правилам. И это поражение было горше любого скандала. Оно было беззвучным, идеально спланированным и абсолютным.