Тишина в скиту после их возвращения была иного качества — тяжелая, насыщенная невысказанным ужасом и принятием. Они больше не были детьми, играющими в отшельников. Они стали чем-то иным, и все это чувствовали.
Риччардо молча перевязывал рану Бианко, его пальцы дрожали. Не от страха, а от выплеснувшегося адреналина и осознания того, что он сделал. Вернее, того, что сделала через него неведомая сила.
— Я не хотел их убивать, — хрипло проговорил он, не глядя на Франческо. — Я просто... хотел, чтобы они отстали. Чтобы они нас не видели.
— Ты не убивал, — поправил его Франческо. Он стоял у входа, всматриваясь в темноту леса, будто ожидая нового нападения. — Тот, кто не двигался, был еще жив, когда мы уходили. Ты лишь... отгородился от них. Так, как умеешь.
— А ты? — Риччардо резко обернулся. — Ты... ты говорил с ним. С Армандо. И он... он тебя послушался. Как собака. Это еще страшнее.
Франческо не стал отрицать. Да, он вошел в сознание брата Армандо и переписал в нем реальность. Это было самое ужасающее ощущение — как будто ты стираешь одну надпись и пишешь другую на еще влажном пергаменте чужой души.
— У нас не было выбора, — тихо сказала Виолетта. Она сидела на полу, обняв колени, и смотрела на них обоих. — Они бы убили Риччардо. А потом пришли бы за нами. Вы поступили так, как должны были.
Именно ее простая, жестокая правда отрезвила их. Это была война. Война за выживание. И в войне не бывает чистых рук.
Ночью Франческо снова услышал голоса. Но на этот раз они звучали иначе — не насмешливо, а почти уважительно.
«Ты начинаешь понимать свою природу, дитя гор», — сказала рогатая женщина. Ее голос был ласковым, как пение ветра в ущелье. «Сила — это не просто дар. Это ответственность. Перед собой. Перед тем, кто связан с тобой».
«Мальчик-огонь и мальчик-лед», — добавил бархатный бас. «Вы уравновешиваете друг друга. Его ярость дает тебе решимость. Твой холод укрощает его пламя. Интересная симметрия».
«Но одинокая ветвь легко ломается», — прошептал мальчишеский голос. «Трое... всегда сильнее».
Франческо не ответил. Он слушал. И учился.
---
На следующее утро в скит явился брат Тедальдо. Один. Он привез хлеб, сыр и новое распоряжение от падре Лоренцо. Его руки дрожали, когда он передавал сверток, и он не смотрел мальчикам в глаза.
— Настоятель... он приказывает вам вернуться в обитель, — пробормотал он. — Сегодня же. Всех троих.
Ледяная тишина повисла в воздухе. Это был не просьба. Это был приказ. И все они понимали, что ждет их за стенами монастыря. Не благодарность за спасенную жизнь брата Армандо, а кара. Изоляция. Допросы. Возможно, пытки. Риччардо — как одержимый. Франческо — как колдун. Виолетту — как сообщницу.
— Мы не можем, — первым нарушил молчание Риччардо. Его голос был спокоен, но в нем слышалась сталь. — У нас есть больные. Мы несем за них ответственность.
Брат Тедальдо сжался, будто ожидая удара.
— Настоятель настаивает. Он... он сказал, что если вы откажетесь... — монах сглотнул, — то будет означать, что вы отреклись от веры и встали на путь тьмы. И тогда... тогда он будет вынужден применить силу.
Франческо медленно подошел к брату Тедальдо. Он не надевал плащ, но что-то в его взгляде заставило монаха отступить на шаг.
— Скажи падре Лоренцо, — произнес Франческо, и его слова падали, как обточенные льдины, — что мы остаемся. Мы выполняем его первоначальный приказ — заботимся о страждущих. Если он хочет применить силу... пусть попробует.
Это был открытый бунт. Разрыв. Точка невозврата.
Брат Тедальдо, побледнев как полотно, кивнул и, почти не прощаясь, поспешно ретировался.
Когда звук его шагов затих в лесу, Виолетта обернулась к мальчикам, ее лицо вытянулось от ужаса.
— Что мы наделали? Теперь они придут сюда всерьез! Со священниками, с оружием!
— Они и так пришли бы, — возразил Риччардо. Он подошел к сундуку и вытащил плащ. — Просто теперь мы не будем сидеть сложа руки в своих кельях, ожидая, когда за нами придут. — Он набросил сверкающую ткань на плечи. — Мы встретим их здесь. На нашей территории.
Франческо смотрел на него, и в его душе впервые за долгое время шевельнулось нечто теплое, похожее на гордость. Риччардо больше не был напуганным мальчиком. Он стал воином, принявшим свою судьбу.
— Он прав, — сказал Франческо. — Мы не можем бежать. Гора — наш дом. И наш щит. — Он посмотрел на лес, на скалы, на туман, уже начинавший спускаться с вершин. — И наше оружие.
Они провели остаток дня в подготовке. Риччардо, используя свою новую связь с духами, расставлял незримые ловушки на подступах к скиту — иллюзии пропастей на ровном месте, звуки детского плача, выманивающие с тропы, внезапные порывы ледяного ветра. Франческо, в свою очередь, обращался к самой горе. Он просил ее о защите. И камень откликался — трещины на стенах скита смыкались, вход сужался, а воздух вокруг наполнялся плотным, трудно дышащим туманом.
Виолетта, не обладая их силами, оказалась незаменимой в ином. Она принесла из леса ядовитые ягоды и, раздавив их, смазала соком наконечники стрел, которые нашел Риччардо. Ее руки не дрожали. В ее глазах горел тот же огонь, что и у них.
К вечеру они были готовы. Трое детей против всего мира. Трое изгоев, нашедших друг друга и свою силу.
Когда солнце скрылось за горами и на небе зажглись первые звезды, Франческо вышел из скита и встал на краю обрыва. Он поднял лицо к холодному ветру и закрыл глаза, отбрасывая последние сомнения.
Мы здесь, — послал он мысленный вызов в ночь. Мы не спрячемся. Мы не сдадимся. Придите и возьмите нас, если посмеете.
И из глубины леса, из трещин в скалах, из самого эха ему ответило многоголосое, древнее шипение, полное одобрения и мрачного предвкушения.
Принимаем вызов.