ЖИВОЙ». Это слово, не произнесенное вслу, а рожденное где-то в глубине вновь забившегося сердца, стало первым осознанным ощущением. Ему не предшествовали ни сны, ни видения, лишь густой, непроглядный мрак анестезии.
Первым пришел свет. Я открыл глаза, и яркий, почти безжалостный солнечный свет из окна слева ударил в сетчатку. Инстинктивно — веко сомкнулось, возвращая в спасительную темноту. В этом коротком промежутке между тьмой и светом сработал древний, животный инстинкт самопроверки. «Пошевелить пальцами рук и ног. Шевелится». Сигнал от мозга был получен и исполнен. Тело подчинялось. Это было первое, самое важное подтверждение: я есть.
Второе открытие глаз было уже осознанным, аналитическим. Взгляд, еще не сфокусированный, скользил по окружающему пространству. Поза — полусидя. Во рту — чуждая, жесткая трубка, каждый вдох и выдох сопровождался шипением аппарата за спиной. Тело было опутано сетью медицинских коммуникаций: манжета на левой руке, катетеры на шее и правой руке, откуда капельницами подавалась «живительная влага» — коктейль из лекарств, поддерживающих новую, хрупкую жизнь.
Сознание, как сканер, фиксировало детали: две дренажные трубки, выходящие из брюшной полости, и неизменный атрибут тяжелого состояния — мочевой катетер. «Куда без него», — пронеслась ироничная, отстраненная мысль, словно я наблюдал за всем этим со стороны.
И тогда, как будто из квантовой пены, материализовалась она — дежурная сестра. Стерильный халат, маска, чепчик. Лицо скрыто, но в глазах — профессиональное спокойствие и внимание. Ее появление было настолько своевременным, что казалось чудом.
— Здравствуйте, как вы себя чувствуете?
Прежде чем я успел что-то понять, прозвучала фраза, перевернувшая все мироощущение.
— Вам сделали операцию по пересадке сердца. Операция прошла успешно.
Мир сузился до этих слов. Пересадка. Сердце. Чужое сердце бьется в моей груди. Вас привезли в реанимацию около 4.00 утра. Вы пришли в себя в 6.00. Дежурная сестра вам все рассказала. Вы помните?
Я отрицательно покачал головой. Не помнил. Не помнил ни пробуждения в шесть, ни рассказов сестры. Для моего сознания жизнь началась именно сейчас, в этот миг, под ярким солнцем, показывавшим на часах ровно 12.00.
И в этой точке, между вопросом медсестры и моим отрицательным кивком, не было ни страха, ни паники. Была лишь одна, оголенная, первозданная мысль, затмевающая все трубки, аппараты и боль: «ЖИВОЙ».
Это был не просто факт биологического существования. Это был контракт, подписанный на клеточном уровне с неизвестным донором, с врачами, с самой судьбой. Вторая жизнь началась. И ее первая глава была написана в стерильной тишине реанимации, под мерный стук нового сердца.
---