Я проснулся в семь утра от собственного смеха, эхом отразившегося от стен квартиры, где обои отклеивались, как старые обещания. Смеялся во сне над тем, что вчера вечером всерьёз размышлял о смысле жизни, сидя на унитазе с телефоном в руках. Телефон, кстати, упал в воду, но это уже детали. Главное — я понял: смысл не в том, чтобы его найти, а в том, чтобы перестать притворяться, будто ты его ищешь. Потому что поиск — это всего лишь способ заполнить пустоту, которую мы сами же и создали, покупая вещи, которых не нужно, и мечты, которых не достичь.
Мир устроен просто: мы рождаемся, орём от холода и света, учимся врать родителям, что съели кашу, влюбляемся в тех, кто нас не заметит, разочаровываемся в тех, кто заметил, покупаем ипотеку на тридцать лет, рожаем тех, кто будет орать от наших ошибок, и умираем, оставляя после себя коробки с хламом и аккаунты в соцсетях, которые никто не удалит. Всё остальное — декорации. Философия, наука, искусство, религия — это лишь способ красиво оформить страх перед пустотой. Я не циник. Я реалист с чувством юмора, которое спасает меня от петли, от ножа, от таблеток и от всех тех "решений", которые рекламируют в два часа ночи.
Вчера я спорил с другом в баре. Он доказывал, что счастье — в осознанности, в медитации, в дыхании 4-7-8. Я возразил: осознанность — это когда ты понимаешь, что твой кофе остыл, но всё равно пьёшь его, потому что лень вставать за новым, и в этот момент ты не злишься, а просто отмечаешь: "Ага, остыл. Ну и ладно". Он назвал меня нигилистом. Я согласился. Нигилизм — это не вера в ничто, это вера в то, что вера — это тоже ничто. Но с иронией. Потому что без иронии нигилизм становится депрессией, а депрессия — это когда ты веришь в ничто так сильно, что перестаёшь смеяться.
Помню, как в университете я писал курсовую по Канту. "Критика чистого разума" — звучит как название порнофильма для интеллектуалов, где вместо тел — категории, а вместо стонов — силлогизмы. Я тогда верил, что если разберусь в категорическом императиве, то стану лучше. Разобрался. Стал хуже. Потому что понял: мораль — это не закон, а привычка. Мы не крадём не потому, что "так нельзя", а потому что боимся камер, соседей, кармы, ада — выбирай свой страх. А камеры — это современный бог. Всевидящий, но ленивый: записывает, но не всегда смотрит. И мы молимся ему, поворачиваясь лицом к объективу, улыбаясь, как будто он нас простит.
Я иду по улице. Реклама кричит: "Купи счастье в кредит! Только сегодня — 0% на первые три месяца!" Я улыбаюсь. Счастье в кредит — это как оргазм в рассрочку. Сначала эйфория, потом проценты. А проценты всегда выше, чем ты рассчитывал. Люди бегут за успехом, как хомяки за колесом. Бегут, бегут, потеют, хвастаются в сторис: "Мой марафон — 10 км!" А колесо крутится на месте. И самое смешное — они гордятся скоростью. "Я пробежал 10 км за 45 минут!" — кричит один. "А я — 21 км за два часа!" — отвечает другой. Я молчу. Я прошёл 10 метров до пекарни за булочкой и чувствую себя чемпионом.
Я остановился у витрины. Там манекен в костюме за 300 тысяч. Он выглядит счастливым. У него нет долгов, нет детей, нет мыслей о смерти, нет аллергии на пыль. Я позавидовал. Потом вспомнил, что он пластиковый, и внутри у него проволока. И перестал завидовать. Настоящее счастье — это когда ты понимаешь, что манекен счастливее тебя, но тебе уже всё равно. Потому что зависть — это когда ты хочешь то, чего у тебя нет. А свобода — это когда ты перестаёшь хотеть то, чего у тебя никогда не будет.
В метро я вижу девушку. Она читает "Таким образом говорил Заратустра". Я думаю: Ницше бы одобрил. А потом вижу, что она делает селфи с книгой, ставит фильтр "винтаж", пишет в подписи: "Deep thoughts #philosophy #nietzsche #girlboss". Ницше бы перевернулся в гробу. Но гроба нет — он сгорел в 1900-м. Как и его идеи. Мы превратили сверхчеловека в инфлюенсера. "Будьте собой!" — кричат с экранов. А потом продают курсы, как быть собой правильно. За 99 долларов в месяц. С гарантией возврата, если вы не станете собой через 30 дней. Я представил Ницше на таком курсе. Он бы пришёл, посмотрел, сказал: "Бог мёртв", — и ушёл. Без возврата.
Я выхожу на остановке. Старик кормит голубей. Он улыбается. У него нет телефона, нет ипотеки, нет курсов по саморазвитию, нет даже зубов. Он просто кормит голубей хлебом, который сам испёк. И в этот момент я понимаю: мудрость — это не знание, а умение забывать. Забывать то, что тебе вдалбливали с детства: учись на пятёрки, поступай в вуз, работай с девяти до шести, женись до тридцати, рожай до тридцати пяти, купи машину, купи квартиру, купи могилу поближе к центру. Старик забыл. Поэтому счастлив. А мы помним. Поэтому страдаем.
Я иду дальше. В парке йоги. Люди стоят на голове, чтобы быть ближе к земле. Ирония уровня бог. Они хотят просветления, но боятся грязи. Один парень в лосинах кричит инструктору: "Я не чувствую энергию!" Инструктор отвечает: "Дыши глубже!" Парень дышит. Падает. Встаёт. Снова дышит. Просветление не приходит. Приходит скорая. Я сел на скамейку. Рядом бабушка вяжет шарф. Она не медитирует. Она просто вяжет. И в этом вязании больше дзена, чем во всех позах лотоса вместе взятых. Потому что дзен — это не когда ты сидишь в позе лотоса, а когда ты вяжешь шарф и не думаешь, для кого он.
Вечером я встретил бывшую. Она счастлива. Замужем. Двое детей. Дом в Подмосковье. Машина — кроссовер. Собака — лабрадор. Я поздравил. Она спросила: "А ты?" Я сказал: "Я свободен." Она посмотрела с жалостью. Я понял: свобода — это когда тебе нечего терять, кроме самого себя. А себя терять не страшно. Потому что себя всё равно нет. Есть только маски. Маска сотрудника. Маска друга. Маска сына. Маска любовника. И я научился их снимать. Не все сразу — это было бы слишком. По одной. Сначала маску успешного. Потом маску влюблённого. Потом маску счастливого. Осталась только одна — маска того, кто смеётся. И её я оставлю. Потому что без смеха — смерть.
Ночью я пишу это. Не для вас. Для себя. Потому что завтра я снова надену маску. Пойду на работу. Улыбнусь начальнику. Скажу: "Да, проект готов". Куплю кофе за 300 рублей. Посмотрю сериал про зомби. Но в глубине души буду знать: всё это игра. Игра, в которой нет победителей. Только участники. И проигравшие — те, кто принимает её всерьёз. Те, кто верит, что если купить квартиру, то станет счастлив. Если родить ребёнка — то станет бессмертен. Если заработать миллион — то станет свободен. Я пробовал. Купил. Родил (ну, почти). Заработал. Не стал.
Философия учит: познай себя. Я познал. Я — это то, что остаётся, когда я перестаю притворяться. Пустота? Да. Но пустота, которая смеётся. Потому что в пустоте нет страха. Нет ожиданий. Нет разочарований. Только чистое, безусловное "сейчас". А "сейчас" — это когда ты сидишь на кухне в три часа ночи, ешь холодную пиццу и пишешь текст, который никто не прочтёт. И тебе хорошо. Не потому что пицца вкусная. А потому что ты есть. И пицца есть. И ночь есть. И всё.
Ирония в том, что я пишу это, чтобы вы почувствовали то же. Но вы не почувствуете. Потому что вы ищете смысл. А смысл — в том, чтобы перестать искать. Как только вы перестанете — он появится. Сам. Без курсов. Без книг. Без гуру. Без йоги. Без ипотеки. Просто потому, что вы наконец-то заткнётесь. Внутренне. Не внешне — внешне можно продолжать говорить. Но внутри — тишина. И в этой тишине — всё.
Я вспомнил детство. Мне было семь. Я спрашивал маму: "А зачем мы живём?" Она отвечала: "Чтобы быть счастливыми". Я спрашивал: "А как?" Она: "Учись, работай, люби". Я учился. Работал. Любил. Не стал счастливым. Потом спросил деда. Он сказал: "Живём, чтобы не умереть". Я рассмеялся. Он тоже. И в этот момент я был счастлив. Потому что смех — это не ответ. Это вопрос, на который не нужно отвечать.
Я иду в магазин. Там акция: "Купи два йогурта — третий в подарок". Я беру три. Кассирша улыбается: "У вас будет подарок!" Я: "Спасибо". Выхожу. Выбрасываю два. Оставляю один. Подарок. Для себя. Иду домой. Ем йогурт. Он просрочен. Но я ем. Потому что подарок. И просрочка — это тоже подарок. От времени. Которое напоминает: всё кончается. Даже йогурт. Даже я.
Дома я включаю телевизор. Там новости: "Учёные доказали, что счастье — в генах". Я выключаю. Иду на балкон. Курю. Хотя бросил. Но иногда можно. Смотрю на город. Миллионы окон. Миллионы жизней. Миллионы масок. И все они — я. В разных вариантах. Один спорит с женой. Другой кормит ребёнка. Третий смотрит порно. Четвёртый пишет диссертацию. Пятый плачет. Шестой смеётся. Все — я. И никто — не я. Потому что "я" — это иллюзия. Как йогурт. Как город. Как жизнь.
Я возвращаюсь в комнату. Сажусь за стол. Пишу дальше. Потому что писать — это тоже маска. Маска писателя. Но эта маска мне нравится. Она не жмёт. Не давит. Не требует. Просто позволяет быть. Быть тем, кто пишет. Кто смеётся. Кто ест просроченный йогурт. Кто смотрит на город и видит не дома, а истории. Истории, которые никто не расскажет. Кроме меня. Сейчас.
Я вспоминаю школу. Учительница литературы спрашивала: "Что хотел сказать автор?" Я отвечал: "Не знаю". Она ставила двойку. Теперь я понимаю: автор хотел сказать "не знаю". Просто красиво. С метафорами. С рифмой. С паузами. А мы искали смысл. Как будто смысл — это клад. А клад всегда зарыт. И чем глубже копаешь — тем дальше он.
Я открываю окно. Холодно. Ноябрь. Снег. Первый. Падает медленно. Как мысли. Как годы. Как йогурты. Я смотрю. И не думаю. Просто смотрю. И в этот момент — просветление. Не то, что в йоге. Не то, что в книгах. Просто — смотрю. И всё.
Я закрываю окно. Иду спать. Завтра — новый день. Новая маска. Новый йогурт. Новая ложь. Новая правда. Но сегодня — я свободен. Свободен смеяться над тем, что завтра снова надену её. Потому что это и есть жизнь. Не трагедия. Не комедия. Просто фарс. И я — главный клоун. С просроченным йогуртом в руке. С смехом в горле. С пустотой в душе. И с тишиной в голове.
Но клоун счастливый. Потому что знает: занавес опустится. И тогда не будет ни аплодисментов, ни осуждения. Ни йогуртов, ни масок, ни городов. Только тишина. И в этой тишине — всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё, что есть. Сейчас.
И я засыпаю. Смеясь. Потому что завтра я снова проснусь. И снова упаду телефон в воду. И снова напишу текст. И снова выброшу йогурт. И снова посмотрю на снег. И снова буду свободен. В своей несвободе. В своей пустоте. В своём смехе.
Потому что смех — это не ответ. Это вопрос. И ответ на него — тишина. Которую я слышу. Даже во сне.