Последнее время меня всё раздражает. Я особенно не люблю, когда шум на работе. Вы можете сказать: вот, мол, какой нежный. Но да — я ненавижу даже малейший шорох. Например, на прошлой неделе — мыши. Просто достали. Их здесь вообще не должно быть!
Но ладно… это ерунда. Мыши всякие и прочая ерунда — это не проблема. Но плач ребёнка. Младенца. Это в крайней степени то, что чуть не свело меня с ума. Буквально позавчера.
И нет! Я не ненавижу детей!
Я ненавижу конкретно этого младенца! И даже не потому, что он помешал моей работе, а потому, что это чуть не свело меня с ума!
А как же иначе! Ведь я работаю по ночам. И даже тишина иногда ввергает меня в ужас. А тут вдруг — плач младенца. Вы понимаете?
На краю города, в ночную смену, в тридцати метрах от поверхности земли, в специальном хранилище морга для пропавших без вести. То есть среди трупов — вдруг раздался плач младенца!
Н-да… я чуть с ума не сошёл. За двадцать лет моей практики впервые я был в недоумении и стал бояться мёртвых.
Хотя всегда считал, что бояться надо живых.
Вокруг меня, как обычно, в полутёмном помещении — потому что снова вышибло что-то в трансформаторе после грозы — стояли каталки с трупами. Возле меня, как обычно, находился пациент с распоротой брюшиной.
Точнее я начал распарывать брюшину так как этот мужчина был предписан к довольно странной серии смертей в лесу.
Я разрезал живот по средней линии — скальпель вошёл ровно, холодно. Кожу оттянул в латексных перчатках, подкожная клетчатка была рыхлая и влажная, запах крови и старой затхлой жидкости ударил в нос. Я вскрыл её — раздался глухой щелчок, будто замок отщёлкнули. Кишечник был спаян, на петлях тёмные пятна, кровяные сгустки на брыжейке, печень бледная и зернистая, селезёнка уменьшена. Я взял щипцы и извлек кусочек ткани — он едва трепетал в щипцах, словно подчиняясь чужому ритму. Ничто из увиденного не объясняло смерти, но в каждом движении рук росло напряжение: я ожидал найти что-нибудь чужеродное, а находил просто разложившиеся внутренности. Свет лампы резал глаза, инструмент стучал по столу, и в этой тишине плач младенца раздался рядом.
******************
Крик — такой протяжный, как у голодного малыша ночью. Я на секунду подумал, что мне померещилось. Может, недосып уже стал сказываться. Но нет. Это было прямо где-то здесь, прямо рядом.
Я отложил скальпель, взял маленький рабочий фонарь, обычно использовал его, чтобы подсветить внутренности или какой-нибудь орган — рассмотреть ткани на наличие потемнений. И вот с этим фонариком я стал продвигаться медленно по комнате и светить в разные стороны.
Всё вроде бы было на месте. Никаких признаков шевеления. Звук рыданий младенца был слегка приглушённым. Я до конца не понимал — всё-таки это моё помешательство или действительность, пока мой взгляд не уткнулся в чёрный пакет с большим холмом посредине.
Там внутри был труп… труп беременной женщины. Я вспомнил это и вдруг меня осенило.
Не может быть! — в слух прошептал я и, не теряя времени, бросился скорее к своему столу, схватил скальпель и скорей разорвал пакет. Женщину совсем недавно нашли в пещере в лесу. Там в глубине всегда была довольно низкая температура, и когда её привезли, она была словно глазированная рыба из морозильника. Я открыл пакет, и из него вылилась вода — это был лёд, растаявший тот что раньше покрывал её труп.
Тело стало податливым, мягким. И тут снова раздался этот вопль. Живот женщины был неестественно огромным, и под кожей что-то шевелилось. Я не медля ни секунды вскрыл ее, и мясо распоролось от внутреннего давления, само разъехавшись в стороны...
Внутри… я вначале не поверил своим глазам — был младенец, весь окровавленный, орущий как голодный кот.
Мне ничего не оставалось, кроме как скорее схватить его и завернуть в полотенце для рук. Малыш почувствовал тепло и сразу стал успокаиваться. А я лихорадочно пытался осознать, что мне делать и как такое могло случиться.
Это была девочка, малышка с удивительными голубыми глазами, которые казались даже немного светящимися в темноте.
Я не знал, как лучше поступить, и пока временно поместил её в один из ларей для трупов в хранилище. Уложил там ей из полотенец что-то вроде люльки и стал думать, чем же мне её накормить.
К счастью, в рабочей столовой нашлось немного молока. Я разогрел в надежде, что получится напоить малышку... И да — получилось: она, ещё неумело, но пила молоко. Пару раз я слишком сильно наклонил стакан, и ребёнок чуть не захлебнулся.
Когда она немного поела, она будто заурчала и провалилась в сладкий детский сон. А я с ужасом и в растерянности стал маскировать следы того, что здесь произошло.
********************
Моя смена закончилась в восемь утра. И я, понимая, что если придёт комендант на проверку, то непременно спросит, куда делся плод из вскрытой беременной женщины, не дожидаясь его, оставил записку, как это делал иногда, что ушёл пораньше — и всё штатно. Положил ребёнка в рюкзак, молясь про себя, чтобы он не заплакал и меня пропустили на КПП, не досматривая.
Камеры в морге были — всё-таки это секретный эпидемиологический комплекс. Здесь следили за каждым движением. Куча разных медицинских препаратов за год проходила исследования, и не всегда всё было законно. Поэтому велись записи по камерам, а входы охраняли военные.
Довольно неприятное место. Я бы, во-первых, никогда сюда не попал, если бы не одна старая знакомая. А во-вторых, не стал бы работать, если бы в нашей деревне можно было заработать такие деньги, как платят здесь.
На посту охраны мне повезло — сегодня работал Кирилл. Тот ещё раздолбай, тоже, по-моему, по блату попал сюда. Работал он спустя рукава, вечно с похмелья. Поэтому, увидев его, я сразу выдохнул — ну, слава богу.
Кирилл сидел, прислонившись к стене затылком, пытаясь унять боль с похмелья.
Открыл только один глаз и жестом показал, чтобы я проходил мимо и особо не шумел — видать, голова с похмелья у него сегодня трещала по-особому.
Я покинул комплекс и вышел наконец на поверхность.
******************
Домой я добирался почти час. Автобус шёл через поле, потом через сосновую просеку, где снег ещё не сошёл, только потемнел от грязи и весенней влаги. Воздух тянул сыростью, сама почва неохотно возвращалась к жизни. На плече рюкзак — тяжёлый, будто с грузом совести. Я шёл и слушал: не пискнет ли внутри. Вроде тихо. Только сердце мое колотилось, что же я скажу дома?
Деревня встретила привычной тишиной. У заборов валялся снег в серых комьях, дымились трубы, редкие вороны копались в мусоре. На краю улицы стоял мой дом — кирпичный, старый ещё советский коттедж, разделённый пополам с соседями. Их половина пустовала уже пару лет. Нашу я подлатал как смог: печь топится, крыша держит, во дворе — коза да грядки под снегом. Весна только дышит где-то рядом, но ещё не решается войти.
Я отпер калитку, коза глянула на меня, заблеяла и отвернулась. Усталость навалилась сразу, будто всю дорогу я тащил не рюкзак, а мешок с камнями. Дверь скрипнула — внутри пахло кофе и чем-то жареным. На кухне возилась Лена. Она обернулась, когда я вошёл.
— Ну наконец-то. — Голос у неё был сонный, но с раздражением. — Сутки пропал. Опять на своей этой… работе, ты же обещал уволится?
Я молча кивнул. Снял куртку, поставил рюкзак у стола, рядом с батареей. В голове крутилось только одно — как объяснить.
— Ты хоть ел? — Лена подошла ближе. — Вид у тебя... будто труп какой ожил.
Я усмехнулся, сел. Сигареты нащупал в кармане, но закурить не решился. Руки дрожали.
— Что-то случилось? — спросила она уже мягче. — Стас...
Я молчал. Потом тихо сказал:
— Я сегодня ребёнка из морга вынес.
Она застыла. Секунда — и в глазах мелькнуло то, что я и ждал: страх.
— Что ты сказал?
Я наклонился, открыл рюкзак.
— Тихо, не шуми.
Она подошла, медленно, как будто боялась. Когда увидела — отшатнулась к стене.
— Господи, Стас... он живой?!
Я кивнул.
— Да. И если бы я не вынес, его бы сожгли. С остальными.
— Ты спятил... — прошептала она. — Откуда он?
— Из той женщины, что нашли в пещере. Помнишь, осенью? Там, где туристы пропали. Её нашли замёрзшей, я вскрывал... И он... — я запнулся, не находя слов. — Он закричал.
Лена смотрела на меня как на чужого. Вся побелела, губы дрожали.
— Стас, это... это ненормально. Это не может быть.
— Я тоже думал. Но он дышит. Он живой.
Мы оба замолчали. В комнате было слышно, как за стеной моя мать кашляла, бормоча что-то во сне. Лена медленно подошла, посмотрела на ребёнка. Маленькая девочка. Щёки влажные, глаза приоткрыты, зрачки — голубые, как лёд в промоине.
— Она... смотрит, — прошептала Лена. — Прямо на меня.
Я отвернулся. Не мог объяснить, что чувствую. Было тревожно. Словно я притащил не младенца, а что-то, что жить не должно было.
Лена шепнула:
— Ты знаешь, что там, в тех шахтах, опять кто-то пропал? Говорили по радио. Опять туристы.
Я кивнул.
— Знаю. И, может, всё это связано.
— Ты думаешь... — она осеклась. — Она оттуда?
— Не знаю. — Я посмотрел на рюкзак. — Но теперь она наша. И если кто узнает — нас всех похоронят.
За окном поднялся ветер. Где-то под крышей скрипнула балка. Мать снова кашлянула.
А я сидел и слушал, как это крошечное существо дышит в тишине.
И почему-то казалось, что с каждым её вдохом дом становится холоднее.
******************************
Мы с Ленкой были плохими родителями. Нам так казалось. На вопросы соседей, откуда взялся ребёнок, отвечали, что из детдома. Назвали девочку Аней. Аня росла не по дням, а по часам. Я прочитал в интернете просто тонну литературы. Кое-какие похожие случаи нашёл, но никак не с покойниками, пролежавшими несколько месяцев в ледяной пещере.
— Слушай, может быть, она замёрзла, а потом оттаяла. У детей, у младенцев, ведь совсем по-другому работает всё, — предположил Колька, мой друг. Мы выпивали сегодня в бане. Кольке я рассказал сразу, как всё было.
— Нет, — сказал я, — тут что-то совсем другое. Какая-то, мать его, мистика... но пойми, Колян, я бы по-другому не смог. Они же всё сжигают там. Это же европейская компания. Они на то и рассчитывали: построили тут свой штаб в глуши. Единственный город и деревня в двадцати километрах, а дальше — непроглядные леса. Им нужно подальше от Европы и вообще подальше от цивилизации.
Коля выпил и закусил огурчиком малосольным.
— Эх, Стас, — сказал он, — я тебе говорил: надо было лучше в школу к нам в медпункт идти.
— Ага. И что бы я там делал? Коленки бы зеленкой мазал ушибленные, пятиклашкам... Нет, я так не могу, я люблю свою работу. Просто надо было читать внимательнее контракт. Они в прошлом году привезли заражённых из Туниса. Там эпидемия была. Люди были и так ели живые. Мы вскрывали их после сожжения. Всем ввели инъекцию для ускорения процесса отхода, а трупы потом сожгли. Так вот — надо было выявить, через сколько после воздействия огня зараза распространится и какие будут последствия... Описать не могу, но суть в том, что не все мёртвые оказывались мёртвыми.
— Ахринеть, — промямлил Стас и снова выпил. — Ты, Коль, не знаю: то ли шибанулся, то ли прямо на корпорацию зла работаешь, но в любом случае тебе отдых нужен. А то глядишь — и чекнёшься.
************
Как то в ноябре я пришёл с работы, а Лена сидела на кухне. Всё вокруг было залито кровью. Ленка, по чём свет, материла младенца. Аня лежала на кровати в зале и вопила что было мочи. Я спросил, что случилось. Лена размотала кисть и показала мне обгрызок пальца.
— Вот, полюбуйся, что твоё исчадие сделало. Зубы у мелкой твари лезут!
Я ахнул и вбежал в комнату. В тот момент, когда моя мама уже брала девочку на руки, Аня вдруг успокоилась и, по привычке, заурчала. В темноте комнаты её глаза слегка светились холодным синим. Лена закатила мне истерику, а моя мама просто ушла с малышкой в свою комнату. Я не знал, за что хвататься: везти Ленку в больницу или бежать отнимать ребёнка у матери — мало ли что ещё могло случиться.
Я закрыл дверь в зал и повернулся к Лене. Она побледнела, пот лил по вискам, губы тряслись. Кровь с пальца стекала на стол, расползаясь тёмным пятном.
— Сядь, — сказал я и придвинул табурет. — Дай руку.
Промыл водкой, прижал салфеткой, перемотал бинтом. Кожа вокруг укуса распухла, на краю — две чёткие отметины, как от маленьких клыков. Лену трясло, зуб на зуб не попадал.
— Она впилась, как собака, — прошептала. — Я только соску поправить... и всё.
— Ты кричала на неё? — спросил я.
— Да пошёл ты, — выдохнула она и отвернулась. — Я кричала, потому чтонадоелаона. Потому что страшно.
Из коридора тихо хлопнула дверь — мама уложила Аню у себя. Я прислушался: ребёнок сопел, иногда вздыхал. Тишина давила. На кухне пахло кровью и спиртом.
— В травмпункт? — спросил я. — Швы, антибиотик.
— Сама дойду, — упрямо сказала Лена, но тут же дёрнулась от боли. — Чёрт. Вези. Только… объясни, что это было.
Я вдохнул поглубже.
— У неё прорезаются зубы. Рано, но бывает. Могла испугаться, рефлекс.
— У нее полная пасть клыков острых ка лезвия! — Лена подняла на меня глаза. — Видел? И зрачки как стеклянные. И этот свет… Это монстр!
Я промолчал. Перед глазами вставала то пещера, то чёрный полиэтилен, вода из пакета, холод. И первый крик.
— Я разберусь, — сказал я. — Но сейчас — больница.
Лена кивнула, сжала перевязанную руку.
— Если ты ее не выбросишь…— голос сорвался. — Я уйду. Понял?
Я кивнул.
— Понял.
Открыл дверь в мамину комнату. Мать сидела на кровати, покачивала Аню. Та сопела спокойно, прижавшись щекой к маминым грудям, будто к тёплой грелке. Синий отсвет на зрачках пропал — просто глубокие глаза, мокрые ресницы.
— Иди, — сказала мама тихо. — Я побуду с ней.
— Ма, смотри за зубами. Не дай ей укусить тебя, — попросил я.
— Не учи, — отрезала она. — Бить младенцев последнее дело, скажи это своей швабре.
Я вернулся на кухню, забрал ключи, документы. Лена молчала, опустив голову. На полу оставались бурые пятна. Я бросил тряпку в ведро, провёл пару раз — вода сразу стала красной. Лена поднялась, втянула воздух, зажмурилась.
— Поехали.
В прихожей она обулась одной рукой, скрипнула зубами от боли. Я помог надеть куртку. Уже на пороге Лена остановилась:
— А если она нас всех… — не договорила.
— Не начинай, — сказал я. — Решим.
Мы вышли на улицу. Вдалеке лаяли собаки. Я запер дверь и оглянулся на окна — в маминой комнате горел тёплый свет.
— Садись, — сказал я, открывая машину.
Мотор завёлся не сразу. Я посмотрел на Лену: бледная, злость с усталостью перемешались в одно.
— В травмпункт и назад, — сказал я. — Быстро.
— А потом? — спросила она.
— Потом поговорим. Все трое.
Я тронулся. Во дворе коза ткнула морду в сетку и тихо мекнула. В зеркале дом становился меньше. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к тишине — не звучит ли издалека детский плач. Не звучал. Но от этого было не легче.
*****************************
В травмпункте всё прошло быстро. Врачи смотрели на Лену устало. Ей сделали укол, промыли рану, зашили палец. Когда бинт наложили и выдали справку, я увидел, как она с трудом держится, чтобы не расплакаться — не от боли, а от обиды.
В машине она молчала. За окном шёл мокрый снег. Фары выхватывали редкие хлопья, которые таяли прямо на стекле. Я вёл, не глядя на Лену. Не хотелось говорить, но молчание тянулось так, что в груди начинало зудеть.
— Я отвезу тебя домой, — сказал я наконец. — Так дальше не пойдёт.
Она повернулась, посмотрела, но ничего не ответила. Только дышала тяжело, будто глотала воздух сквозь ком в горле.
— От малышки я избавляться не буду, — продолжил я. — Так что... если хочешь — отдыхай, лечись. Всё будет хорошо. Палец пришили, работать, может, и будет.
Она сжала губы, отвернулась к окну.
— Ты и правда думаешь, что всё это нормально? — тихо спросила.
— Нет, — ответил я. — Но я не брошу её.
— А меня ты уже бросил, — сказала она почти шёпотом.
Я не стал спорить. Мы подъехали к её дому — старой девятиэтажке, облезлой, с тёмным подъездом. Я выключил мотор. Несколько секунд сидел, глядя прямо перед собой.
— Лена, — сказал я, — ты не виновата. Просто... так случилось.
— Да иди ты, — ответила она устало, не со злобой, а будто отпуская. Открыла дверь, вышла и хлопнула ею, даже не обернувшись.
Я остался сидеть, пока не погас свет в её окне. Потом включил фары и поехал обратно в деревню. Дорога была пуста, снег прекратился, небо подсветилось от далёких городских фонарей.
Дома всё было мирно, даже странно спокойно. Мама встретила у порога — в фартуке, с запахом выпечки.
— Где Лена? — спросила она.
— Отвёз, — коротко ответил я.
— И правильно, — кивнула мама. — Нечего ей тут. Нервы твои только мотает.
Я не стал спорить. На кухне пахло пирогом с курицей и картошкой, тёплым тестом, молоком. Мама поставила тарелку, я сел, ел молча. Глотал горячие куски, почти не чувствуя вкуса. Она что-то говорила про огород, про козу, про соседку, но слова проходили мимо.
Из комнаты доносилось тихое сопение — Аня спала. Иногда поскрипывала кроватка, и этот звук почему-то успокаивал. Я доел, поблагодарил, умылся.
— Ложись, сынок, — сказала мама. — Тебе отдых нужен.
— А она? — спросил я.
— Спит. Не переживай. У меня всё под контролем.
Я пошёл в свою комнату, разделся, лёг. Потолок отражал свет лампы из коридора — жёлтый, тёплый, спокойный. Казалось, что всё позади. Но стоило закрыть глаза, как внутри всё снова шевельнулось: ледяная пещера, крик, кровь на кухне, мамины руки, качающие нечто.
Перед тем как заснуть, я услышал, как из комнаты мамы донёсся еле заметный шорох — будто кто-то прошёл босиком по полу. Потом тихий детский смех, короткий, едва слышный. Я повернулся на бок, прислушался. Тишина. Только ветер за окном и капель с крыши.
Я выдохнул.
— Всё хорошо, — сказал себе. — Всё под контролем.
Но где-то глубоко внутри уже знал — нет.
****************
Прошло два года. Контора, в которой я работал, закрылась — филиал переехал в другой регион. Я подписал ещё один договор и стал, можно сказать, свободным гражданином.
Аня за это время выросла. Стала большой девочкой. Все удивлялись, как так случилось, что в свои два с небольшим года она выглядит на все пять.
Она уже неплохо говорила, умела считать, уверенно ходила и в целом никак нельзя было назвать её совсем малышкой.
Единственной моей проблемой были органы опеки. Лена так и не простила мне того, что тогда случилось. Вместе со своим новым ухажёром травила на нас с мамой всех, кого могла — даже прокуратуру. Вопросом происхождения ребёнка заинтересовались, но пока не отнимали. Хотя приходили уже много раз.
— Аня! Иди сюда быстро! — рявкнул я. — А ну убирай свои игрушки!
В дверь постучали.
На пороге стоял Колька.
— О, Стасьян! — ухмыльнулся он. — Слушай, возьми Аньку и поехали на рыбалку. Сегодня клёв будет — просто обалденный!
Я проверил прогноз: мороз стабильный, ветер слабый. Лёд должен держать.
— Ну, можно, — сказал я. — Прорежем лунку, поставим палатку, будем рыбачить. Возьмём термос, горячий шоколад...
Из кухни высунулась мама, вытирая руки о фартук.
— Ага, знаю я ваш “шоколад”. Опять алкашить будете.
— Ой, тёть Томара! — Колька поднял руки. — Честное слово даю, никаких распитий!
— Ну-ну, — буркнула она. — Заливай мне тут сказки.
И, покачав головой, ушла обратно на кухню.
Аня уже визжала от радости.
— Я поеду! Хочу шоколад! Хочу!
Я погладил её по белокурой голове.
— Поедем, — сказал я. — Только оденься потеплее.
Мы вышли из дома, и в этот момент к воротам подъехал чёрный джип. Колёса скрипнули по снегу, и из машины вывалился мужик. Я сразу его узнал — новый ухажёр Лены. Семён. Небольшой, жилистый, с грязным взглядом и вечной ухмылкой. Мелкий бандит, но упёртый, как осёл.
— Здарова буде, — протянул он мерзко. — Ну чё, компенсацию-то выплачивать нам будешь или нет?
— Ты опять за своё? — огрызнулся вместо меня Колька.
— А ты, пьянь, вообще молчи, пока ноги тебе не выдернул, — процедил Семён. Местность у нас была захолустная, и тут почти каждый знал друг друга, а уж про таких слухи расходились быстро. — Так слушай. Я серьёзно. С тебя пол ляма и извинения. Лена до сих пор по ночам плачет. Вспоминает, как ты её бросил, урод.
Я хмыкнул.
— Вот видишь. Значит, до сих пор не забыла. Значит, ей не всё равно. Ты бы с ней на эту тему поговорил, а не ко мне лез. Так что свали. Нам некогда с придурками базарить.
Мужик сузил глаза, скривился в улыбке — холодной, звериной.
— Вот это ты зря, — сказал он. — Огрызаться тебе вообще не советую. Ну ладно… не понимаешь словами — поймёшь иначе.
Он развернулся, хлопнул дверцей и сел в машину. Джип рывком тронулся с места, засыпав нас снегом из-под колёс.
Колька сплюнул.
— Ну и урод.
Я молча глядел, как чёрная машина исчезает за поворотом. В груди закололо — не страх, нет, а предчувствие. Что-то было не так. Слишком уж тихо стало вокруг, будто само утро замерло, прислушиваясь.
Аня дёрнула меня за рукав.
— Папа, мы едем?
Я опустился на корточки, застегнул ей куртку.
— Едем, — сказал я, — только теперь быстро надо сваливать.
Пока шли к машине, я всё оглядывался на дорогу. Джипа уже не было. Только чёрные следы грязных шин тянулись по рыхлому снегу, уходя к трассе.
*************************
Мы ехали почти час — всё дальше от дороги, всё глубже в лес. Сосны стояли густые, прямые, как столбы, и снег ложился на их ветви пушистыми пластами. Небо было белое, без солнца, но в этой серости было что-то умиротворяющее, почти тихое счастье. Мотор урчал ровно, из печки дуло тепло, а в зеркале я видел, как Аня сидит сзади, прижав к груди термос и своего любимого плюшевого зайца.
Когда выехали к озеру, вокруг всё застыло. Ни ветра, ни звука. Только снег — мягкий, как перо, оседал на капоте, на наши рукавицы. Лёд под ногами потрескивал, но держал. Мы поставили палатку, пробурили лунку — вода внизу темнела, как зеркало, и пар поднимался медленно, плавно.
Колька разлил горячий шоколад в пластиковые кружки.
— Ну вот, другое дело, — сказал он, отпивая. — Рай, а не жизнь.
Я улыбнулся. Аня сидела рядом, грызла пряник и внимательно смотрела, как я мотаю леску.
— Рыбка сейчас спит, — сказал я ей, — но если приманить — проснётся.
Она кивнула серьёзно, подперев щёку ладошкой.
Потом Колька вытащил из рюкзака термос побольше.
— Ну, за погоду, — сказал он и подмигнул.
— Ты ж маме клялся, — усмехнулся я.
— Да я ей всегда клянусь. Она ж не верит, — ответил он и плеснул по кружке.
Шоколад с коньяком обжёг горло, пар ударил в лицо. В палатке стало жарко. На улице снег шёл всё плотнее, шелестел, будто кто-то водил по лесу мягкой щёткой. Ветки прогибались, воздух был густой, как парное молоко. Мы сидели, разговаривали, Аня смеялась, что-то рисовала на снегу веткой.
И вдруг — хлопки дверей. Глухие, резкие.
Я обернулся.
— Кто-то приехал, — сказал я тихо.
Выбрался из палатки. Через метель — силуэты. Четверо. И тот самый чёрный джип.
Сердце ухнуло вниз.
— Коль, собирайся, — сказал я.
— Кто это?
— Мудак этот.
Они подошли быстро, уверенно. Семён впереди, с ухмылкой.
— Ну чё, рыбачки, — сказал он. — Отдыхаем?
Колька шагнул к нему:
— Свали, Семён. Ребёнок тут, не видишь?
Но тот только хмыкнул и кивнул своим.
Первый удар прилетел мне под рёбра. Воздух вышел, я согнулся, упал в снег. Второй — Кольке в челюсть. Он рухнул рядом, хрипя, держась за лицо.
Аня закричала — тонко, отчаянно:
— Не надо! Уходите! Не трогайте папу!
Но их это только завело.
Нас подняли, потащили к соснам. Верёвки — грубые, мокрые, врезались в запястья. Аню пытались оттолкнуть, но она не уходила, визжала, бросалась на Семёна с кулаками. Он отшвырнул её, и она рухнула в сугроб. Мама, думал я, если бы ты видела сейчас — ты бы прокляла меня за глупость.
Кто то позвонил и трое ушли к машине, хлопнула дверь, загудел двигатель. Один остался — здоровый, с короткой шеей, в куртке с меховым воротником. Достал сигарету, закурил, следя за нами. Снег всё шёл, падал на лицо, таял и стекал по щекам.
Я шевельнул запястьями. Верёвка была затянута криво, скользила. Осторожно, миллиметр за миллиметром, я вывернул руку. Сердце билось громко, в висках стучало.
Когда сигарета у него почти догорела, я рванулся вперёд и ударил его плечом в грудь. Он выронил бычок, не успел среагировать — я схватил палку из сугроба и ударил. Раз, другой. Тело повалилось в снег.
— Бежим! — заорал я.
Колька вырвался, хватая Аню за руку. Мы бросились в лес. Снег вязал ноги, дыхание рвалось из груди. Сзади — крик, мат, грохот дверей. Мотор взвыл. Джип рванул по колее.
Мы петляли между соснами, пробираясь к оврагу. Ветки били по лицу, снег слепил глаза.
— Быстрее! — орал Колька, но уже захлёбывался от усталости.
Когда впереди показалось что-то тёмное, я остановился. Перед нами зиял провал в скале — огромный, чёрный, будто сама земля раскрыла пасть. Холод оттуда был иной, не природный. Воздух густел, звуки будто глохли.
— Шахты, — выдохнул я. — Это вход в шахты.
Сзади снова завыл мотор, фары мелькнули сквозь деревья.
Аня прижалась ко мне, глаза её сверкнули бледным светом — таким же, как тогда, два года назад.
Я почувствовал, как от этого взгляда мороз пробежал по коже.
Колька глянул в темноту.
— Стас… туда?
— Туда, — сказал я. — Другого выхода нет.
Мы шагнули в этот чёрный провал.
Снег за спиной перестал шелестеть.
******************
Мы брели по тёмному тоннелю и боялись уходить далеко. Но вскоре наши преследователи появились сзади. Все четверо. Один шёл криво, тот, кого я огрел палкой.
Мы бросились от них вглубь пещер, не думая о направлении. Тоннель сужался, мы шли на ощупь, и скоро заблудились. В темноте я дважды врезался в выступ скалы и расквасил себе нос сильнее, чем было до того; кровь текла по губе горькой солью. Колька отстал — сначала немного, потом совсем. Мы звали его, кричали, Aня звала, голос её был тонкий и испуганный. Ответа не было.
Вместо Коли пришли они — те, кто гнался за нами. Я не успел и понять, как меня схватили. Их телефоны светили прямо в лицо.
Меня бросили на камень, ударили ногой в живот. Второй раз — по рёбрам. Воздух вышибло, я задыхался, кашлял, согнулся, чувствуя, как от боли сводит всё внутри.
— Жалко мелкую, — сказал кто-то сзади. — Но пусть посмотрит, какой у неё батя герой.
Ударили ещё. Потом ещё. Всё плыло перед глазами. И тут сзади послышался шум — Колька. Он бросился на них, визжа с зажатым камнем в руке, но его быстро скрутили. Один удар в висок — и он рухнул, как мешок.
— Ну что, — сказал хриплый голос. — На этом, может, и всё?
И вдруг… воздух в тоннеле изменился. Стало холоднее, будто кто-то открыл дверь в подземный морозильник. Свет фонарей дрогнул. Потом один из них мигнул и погас. Второй осветил стену — и на ней появилась тень, не человеческая.
Они вышли из темноты — бледные, с синим оттенком кожи, будто только что поднялись из-подо льда. Глаза — без зрачков, только голубоватые пятна. Двигались бесшумно, как будто скользили.
Первый из бандитов заорал, но звук оборвался, когда на него бросилось это существо. Оно не рычало, не стонало — просто вцепилось зубами в его горло. Остальные отшатнулись, кто то стал стрелять из пистолета — вспышки ослепили пещеру, грохот ударил по ушам. Пули уходили в камень, искры сыпались, но эти — не падали. Один вырвал пистолет из рук, другой просто разорвал человека пополам, будто старую ткань.
За минуту всё закончилось. Тело последнего лежало в крови, руки вцепились в камень, глаза пустые. В воздухе стоял запах крови и вывалившихся кишок.
Из глубины тоннеля вышла девушка. Молодая, худая, с белыми волосами, на ресницах — кристаллы инея. Дыхание шло паром, кожа прозрачная, под ней шли голубые прожилки. Она подошла к Ане и тихо, без слов, обняла.
Я вскочил, голос сорвался:
— Отвали от неё! Кто ты такая?!
Она посмотрела на меня. Глаза у неё были светлые, как у Ани, — тот же холод, тот же свет изнутри.
— Мы живём здесь, — сказала она спокойно. — С тех пор, как люди ушли. Я рада, что ты привёл ко мне мою дочь.
— Какую дочь? Это моя дочь! — выкрикнул я. — Моя, слышишь?
— Ошибаешься, — ответила она. — Пару лет назад здесь умерла женщина. Беременная. Мы нашли её, но ребёнок был ещё жив. Он был чист — без страха, без злобы. Мы не смогли оставить его. Мы дали ему дыхание. Она не умерла тогда — просто ждала, пока лёд растает.
Я стоял, не веря. Всё в голове смешалось: морг, вскрытие, тот день, её крик. Всё сошлось.
— Так ты... её мать? — спросил я.
— Не совсем. Мы — её род. И теперь пусть она выберет, с кем остаться.
Аня молчала. Потом подошла ко мне, обняла и прошептала:
— Я хочу домой. С тобой. К бабушке.
Девушка кивнула.
— Тогда мы выведем вас наружу. Но взамен — вы забудете нас. И спрячете тела. Если их найдут, скажите, что убили их сами не смейте приводить сюда опять этих людей с собаками. И вы сами никогда не вернётесь сюда.
Мы согласились. Нас вывели через другой ход. Снаружи уже серело. Тела тех, кто гнался за нами, мы загрузили в джип. Доехали до озера, скинули в прорубь. Мороз крепчал. Вода сразу затянулась тонкой коркой льда.
Колька сидел в снегу, смотрел молча. Потом сказал:
— Я возьму всё на себя. Скажу, что это я. У тебя дочь, мать… а у меня, сам знаешь, только кошка облезлая, да водка.
Я сжал ему плечо.
— Не надо, Коль. Может, их вообще не найдут.
Он усмехнулся.
— Найдут. Такие, как они, всегда всплывают.
Он оказался прав. Весной пришли следователи. Колька всё взял на себя, как обещал. Сказал, что защищался, что не выдержал издевательств. Его забрали.
С тех пор мы с Аней носим ему передачи.
Она растёт быстро. Слишком быстро. К концу лета стала как взрослая — высокая, худая, красивая глаза холодные, будто синим светом изнутри горят. Иногда, когда она молчит, я ловлю себя на мысли, что слышу в этой тишине дыхание той женщины из пещеры.
Выпал первый снег.
Иногда Аня выходит во двор, стоит и смотрит на север. На губах у неё льдинки лежат не тают, но ей не холодно.
Я не знаю, что будет дальше. Только чувствую: однажды зимой , она уйдёт… к своим.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА