Жил-был на свете Устой Маскулинович, мужчина солидный, с убеждениями, как гранитная глыба.
Одним из главных его убеждений было то, что жена, ежели что, должна быть выставлена из дому в чём мать родила, да ещё и в трескучий мороз.
Правда, что это, "ежели что", сам Устой формулировал как-то туманно. Типа, щи пересолила или тапочки не подала...
И не просто выставлена, а дабы она, обессилев, стучала в обледеневшую дверь с мольбой о пощаде, а он, Устой, свободный и просветлённый, лишь посмеивался бы в усы, попивая горячий сбитень.
«Вот это жизнь! — грезил он, глядя на супругу Марфушу, мирно вязавшую у печи носок. — Вот где настоящая мужская доля!»
И вот однажды глядя на сильно не юную жену, которая перестала волновать и вдохновлять, понял, что "ежели что" настало.
И объявил он Марфе:
— Всё! Свободна! Поди вон! И, как полагается, в чём есть! Мороз, я погляжу, подходящий.
Марфа, женщина практичная, вздохнула, отложила носок, завернулась в пуховую шаль, надела валенки, шубу, тёплую шапку-ушанку и, прихватив узелок с пожитками, вышла за калитку. Обернулась и сказала:
— Ну, будь здоров, Устой. Счастливо оставаться.
Устой торжествовал. Наконец-то! Он распахнул окно, дабы насладиться картиной страданий бывшей супруги. Но картина вышла какая-то не такая.
Вместо того чтобы плакать, замерзать, и умолять ее пустить, Марфа села в поджидавшие её сани и умчалась в гости к дальней родственнице, славившейся своими блинами и добрым нравом.
Первые дни Устой наслаждался свободой и одиночеством. Ходил в грязной рубахе, свистел и ел прямо из сковороды. Но скоро сковорода опустела, рубаха протёрлась, а свист стал как-то уныло отдаваться в пустом доме.
И тут началось самое занятное. Свобода, которую он так жаждал, оказалась на редкость назойливой. Мысли о Марфе, будто растревоженные мухи, отогрелись и зажужжали с новой силой.
"Интересно, — размышлял Устой, глядя на заросшую копотью печь, — а кто это, собственно, развалил семью? Это она ушла! Значит, это она во всём виновата!"
И, обуреваемый праведным гневом, он помчался к родственнице Марфы. Не для того, чтобы вернуть жену, ни в коем случае! А чтобы предъявить претензию.
— Ты посмотри, что ты натворила! — кричал он на пороге (дальше его не пустили). — Семья рухнула! Я теперь несчастный! И все из-за тебя!
Марфа, доедая блин с икрой, лишь удивлённо поднимала брови.
Слух о его свободе разнёсся по округе.
Устою мерещилось, что вот-вот к его калитке вырастет очередь из юных девиц-красавиц, пленённых его новым статусом и мечтающих заполучить такое счастье себе в мужья. Но возле калитки росли только сугробы.
Зато он узнал, что Марфа, его бывшая Марфа, собирается на ярмарку с соседом-вдовцом, человеком весёлым и без тяжёлого багажа убеждений по поводу "ежели что"...
Тут Устоя словно подменили. С чего бы это? Какая ярмарка? Этот сосед — он же моложе её! Да и она, если разобраться, уже не первой свежести! Не кондиция, одним словом!
Он начал патрулировать окрестности их дома, бросая на соседа взгляды, полные ядовитой росы, и бормоча что-то о «непотребстве».
И чем беззаботнее становилась жизнь Марфы, тем мрачнее хмурился Устой. Его знаменитый акт освобождения обернулся странной историей.
Он, вышвырнувший жену на мороз, теперь сам метался по этому морозу, припадая к чужим окнам в надежде увидеть следы её раскаяния. Но видел лишь тёплый свет и счастливые лица.
И вот все вокруг, глядя на эту канитель, наконец-то поняли, кто здесь кого преследует, а кто — просто живёт в свое удовольствие
А Устой Маскулинович так и остался у своего окошка, в холодном доме, с полной свободой и пустой сковородой, в ожидании той самой очереди из юных девиц, что всё никак не возникала возле его занесённой снегом калитке.
Очередь, видимо, заблудилась.
Или просто предпочла южное море.
Подписывайтесь, ставьте лайки, включайте колокольчик.
А если вдруг почувствуете непреодолимый порыв щедрости, под каналом есть кнопочка «Поддержать». Она отвечает за мою веру в чудеса