Рассказ: «Калитка у ручья»
Пять лет — это столько же, сколько целая жизнь для дерева, выросшего из семечка, или для раны, что перестаёт болеть, но остаётся шрамом на коже.
Для Галины пять лет — это пять зим без огня в печи душевного тепла, пять весен без надежды, пять осеней без урожая, пять лет молчания, в которое она однажды упала и не хотела вылезать.
Она сбежала в глушь, как зверь, раненный до костей. Не в деревню с соседями и церковью, не в посёлок с магазином и почтой — а в самый край карты, туда, где дороги кончаются и начинается тайга.
Там, в старом избёнке, оставленной прадедом охотника, она поселилась с пустыми руками и ещё более пустым сердцем.
Ни документов, ни прошлого, ни имени — только Галя, Галина, Галя-лесовик. Так её звали редкие лесники, забредавшие сюда за грибами или по делам службы. Она не возражала. Имя не имело значения — с тех пор, как её мальчик исчез.
Саша. Ей до сих пор больно вспоминать его имя. Оно — как заноза под ногтем: кажется, что привык, но стоит дотронуться — и всё тело сжимается от боли.
Ему было семь, когда его увезли. Не украли, не похитили — увезли. Решением суда. Потому что она «не справлялась». Потому что «алкоголь». Потому что «нестабильная психика».
А на самом деле — потому что бывший муж, Стас, нашёл себе новую жену с деньгами и тёщиной-юристом, и решил, что с Галиной пора расстаться насовсем.
Он не просто ушёл — он вычеркнул её из жизни сына, как ненужную строку в учётной книге.
Она пыталась бороться. Ходила по инстанциям, писала заявления, плакала у дверей чужих кабинетов. Но бумага не пахнет слезами, а судьи не знали, как её Саша любил рисовать динозавров мелками на обоях, как он прятался под одеялом, когда гремел гром, как он целовал её в щёку, шепча: «Мама, ты самая-самая». Бумага знала только цифры, законы и протоколы.
Когда последняя инстанция вынесла окончательный вердикт — лишение родительских прав — Галина исчезла. Просто собрала в рюкзак тряпки, паспорт и банку лекарств от нервов, и ушла в лес.
На поезде до ближайшего посёлка, потом пешком три дня, пока не нашла ту самую избушку — полуразвалившуюся, но с целой крышей и печкой, в которой ещё можно было разжечь огонь.
Здесь всё было иначе. Здесь не было детских голосов за стеной. Не было утреннего школьного звонка. Не было праздников, на которые приходят все, кроме тебя. Здесь было только: ветер в соснах, шелест ручья, хруст снега под сапогами и — тишина.
Галина училась жить заново. Не как мать, не как жена, не как та, кем её считали — а просто как человек. Она собирала грибы и ягоды, ловила рыбу в лесной реке, выращивала картошку на маленьком огороде.
Лес стал её монастырём и тюрьмой одновременно. Иногда по ночам ей снился Саша — он бежал к ней сквозь метель, кричал «Мама!», но она не могла пошевелиться, будто её окаменела земля.
Просыпалась в холодном поту, сжимая в руках старую рубашку сына — ту, что спрятала в рюкзак в последний день.
Она не знала, жив ли он. Не знала, помнит ли её. Не знала, счастлив ли. Иногда ей казалось: если он счастлив — пусть будет. Но чаще она думала: «Если бы он знал, как я его люблю…»
***
И вот однажды, в первый день сентября — в тот самый день, когда когда-то его вели в первый класс, — Галина сидела на крыльце с чашкой чая и смотрела, как туман медленно стелется над ручьём.
Погода выдалась странная: тёплая, но с нотками осени — листья уже начали желтеть, и воздух пах прелой листвой и дымом из её трубы.
Она услышала шаги. Не лесные — не хруст сухих веток, не шорох зверя. А человеческие. Медленные, неуверенные. Туфли по гравию.
Галина замерла. За пять лет к её калитке приходили всего трое: один лесник зимой с просьбой переночевать, два туриста, сбившихся с маршрута, и раз — бродячая собака, которую она накормила и отпустила. Но сейчас… что-то в этих шагах заставило её сердце сжалиться.
Она подняла глаза.
За калиткой стоял мальчик. Высокий для своего возраста, худощавый, с растрёпанными светлыми волосами и рюкзаком за спиной. На нём были джинсы, футболка и куртка, явно не по погоде — слишком лёгкая. Он смотрел на неё с осторожным любопытством.
— Здравствуйте… — сказал он тихо. — Я, кажется, заблудился.
Галина не могла вымолвить ни слова. Она просто смотрела. И вдруг — узнала. Не лицом — он вырос, изменился, стал старше. Но в глазах… в глазах был тот самый взгляд.
Тот, что смотрел на неё сквозь слёзы, когда она уходила из квартиры в последний раз. Тот, что спрашивал: «Почему ты уходишь, мам?»
— Саша? — выдохнула она, и голос предательски дрогнул.
Мальчик нахмурился.
— Откуда вы знаете моё имя?
Она поднялась с лавки. Ноги дрожали, как у новорождённого оленёнка.
— Я… — Она не знала, что сказать. — Просто… кто здесь ещё может быть?
Он оглянулся на лес, будто ища подтверждение своим словам.
— Я шёл по тропе, думал — выйду к озеру. А попал сюда. Телефон разрядился. GPS не ловит.
Он говорил чётко, вежливо — совсем не так, как её маленький Саша, который картавил и путал слова. Но в интонации… в лёгком наклоне головы… Галина узнала его. Узнала до боли в костях.
— Заходи, — сказала она, открывая калитку. — Отдохни. Погреешься.
Он вошёл, оглядываясь. Изба была простой: печь, стол, две кровати (одна — для неё, другая — для гостей, которых не было), полки с банками, в углу — икона и фотография, завешенная чёрной тканью.
Мальчик не заметил её — он смотрел на собаку, что лежала у печки: старая дворняга, которую Галина подобрала два года назад.
— А у вас есть вода? — спросил он.
— Конечно. Садись.
Она налила ему воды, поставила на стол. Руки её дрожали. Она села напротив, стараясь сохранять спокойствие.
— Далеко живёшь? — спросила, хотя знала ответ.
— В городе. В двух часах езды отсюда, наверное. Мы с отцом приехали на выходные — у него тут дом на озере. Он рыбачит, а я пошёл погулять… ну и заблудился.
— А мать с вами?
Он замолчал. Потом пожал плечами:
— У меня нет мамы.
Галина сжала кулаки под столом.
— Как это — нет?
— Ну… её нет. Она ушла, когда мне было семь. Отец говорит, она больная была. Алкоголичка. Не заботилась обо мне.
Галина закрыла глаза. В горле стоял ком.
— А ты… помнишь её?
— Вроде да. Но смутно. Иногда снится. Но это, наверное, просто сон.
Он посмотрел на неё:
— Вы здесь совсем одна живёте?
— Да.
— Не страшно?
— Привыкла.
Она встала, достала из шкафа хлеб, сыр, варенье.
— Ешь. Отдохни. Потом я покажу, как выйти к озеру. Там, скорее всего, твой отец.
Он кивнул, стал есть. Она смотрела на него — на каждое его движение, на то, как он берёт ложку, как жуёт, как отводит взгляд. Всё в нём говорило: это он. Её Саша. Но другой. Чужой почти.
Пока он ел, она вышла на крыльцо, чтобы взять себя в руки. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Она не знала, что делать. Говорить? Молчать? Оставить его уходить, как тогда? Но теперь она не та. Теперь она сильнее. Или нет?
Когда вернулась, он стоял у той самой фотографии, что висела в углу.
— Можно снять? — спросил он.
— Нет, — резко ответила она. — Не надо.
Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло разочарование.
— Просто… показалось, я видел эту рамку у нас дома. У папы. Там была мама… но он убрал её.
Галина подошла, обняла себя за плечи.
— Слушай… — начала она. — Иногда люди не такими кажутся, какими их описывают. Иногда они теряют себя… но не теряют любви.
Он посмотрел на неё с недоумением.
— Вы о ком?
— О… о маме.
Он молчал. Потом вдруг спросил:
— А вы когда-нибудь теряли кого-то?
— Да, — голос дрогнул. — Самого близкого человека.
— И нашли?
— Нет. Но… иногда он находит тебя.
Мальчик задумался. Потом встал.
— Спасибо за еду. Покажете дорогу?
— Конечно.
Она надела куртку, взяла палку. Они вышли. Собака потянулась и пошла следом.
— Ты… не хочешь знать, кто я? — спросила она внезапно, когда прошли метров двести.
Он остановился.
— Вы похожи на неё. В моих снах.
Она замерла.
— Похожа?
— Да. Особенно глазами. И голосом… немного.
Она повернулась к нему. Ветер трепал её седые пряди — она не красилась уже годы.
— Саша… — сказала она тихо. — Я твоя мама.
Он отшатнулся, как от удара.
— Нет. Не может быть. Она… она не такая.
— Какая?
— Она красивая была. В платьях. Улыбалась. А потом… стала злой. Плакала. Кричала. А потом ушла.
— Я не ушла, — прошептала она. — Меня убрали. От тебя. Судом. Отец сказал, что я не справлюсь. Что я больна.
Он смотрел на неё, не веря.
— Но… зачем вы здесь?
— Чтобы не сойти с ума. Чтобы выжить. Чтобы хоть где-то остаться… хотя бы в памяти.
Он молчал. Глаза его наполнились слезами — не детскими, а взрослыми, сдержанными.
— А почему… почему вы не искали меня?
— Я искала. Каждый день. Но не могла. Не имела права. И боялась… что ты меня не простишь.
Он опустил голову.
— Я… я думал, вы просто не хотели меня видеть.
— Никогда. Ни на секунду.
Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то — не прощение, но растерянность, боль, возможно — надежда.
— А… можно мне остаться на ночь? — спросил он неожиданно. — Отец… он не заметит. Он весь в рыбалке.
Галина кивнула, не в силах говорить.
Они вернулись в избу. Она постелила ему кровать, принесла чистое полотенце. Он молча смотрел вокруг, будто искал следы своей жизни в этих стенах.
Перед сном он подошёл к ней.
— Мам… можно я так вас назову?
Она всхлипнула, кивнула.
— Только на сегодня?
— Нет, — прошептала она. — Навсегда, если захочешь.
Он обнял её — не как ребёнок, а как подросток, неуверенно, робко. Но это был её мальчик. Её Саша. Он нашёл её. Спустя пять лет.
На следующее утро он не спешил уходить. Они пили чай, говорили — не о прошлом, а о книгах, школе, друзьях. Он рассказал, что учится хорошо, что рисует, что мечтает быть архитектором. Она — о лесе, о зверях, о том, как лечит травами простуду. Они будто навёрстывали упущенное.
Когда солнце поднялось высоко, он встал.
— Мне пора. Отец будет волноваться.
— Он знает… где ты был?
— Нет. Но… я скажу, что заблудился у ручья.
— А насчёт меня?
Он задумался.
— Я… подумаю.
Она проводила его до тропы. На прощание он обнял её снова — крепче.
— Спасибо, мам.
Она стояла, пока его фигура не исчезла в листве. Потом вернулась в избу. Сняла чёрную ткань с фотографии. Там была она с Сашей — на пляже, пять лет назад. Он держал мороженое, она — его за руку. Оба смеялись.
Она поставила фото на стол. Не прятала больше.
Через неделю пришёл лесник. Принёс письмо. От Саши. Он написал:
«Мама,
Я вернулся домой. Отец ничего не спрашивал. Но я рассказал ему, что встретил тебя. Он сначала злился, потом молчал долго. Потом сказал: “Она всё-таки жива”.
Я хочу видеть тебя снова. Можно приехать на выходные?
Твой Саша».
Галина посмотрела в окно. Лес шелестел, как будто отвечал: «Да».
И впервые за пять лет она улыбнулась — не горько, не с болью, а по-настоящему. Потому что потеряв однажды ребёнка — она все таки вернула себе сына.