Светка позвонила в среду вечером.
— Скажи ему, что мы вместе были. В тот день. Понимаешь? Просто скажи, что вместе, — голос её дрожал немного, как будто она звонила из машины, по дороге.
Я не спросила куда ездила. Не потому что верила. Просто знала, что спрашивать не надо.
— Хорошо, — сказала я.
Когда её муж позвонил на следующий день с каким-то идиотским расспросом про день, я солгала. Солгала легко, как дышу. Даже тон подобрала правильный — скучающий, как будто вспоминала что-то неинтересное. Светка вместе со мной, ясное дело. Где же ей ещё быть.
Он поверил. Конечно, поверил.
Но я перестала смотреть Светке в лицо.
В четверг она писала в чат: «Спасибо❤️». Я не ответила. Просто прочитала.
В пятницу предложила встретиться — я сказала, что занята. Правда ли я была занята? Господи, нет. Я сидела дома, смотрела сериал про ничего, ела творог прямо из банки, и каждый раз, когда приходило сообщение, мне становилось плохо. Не стыдно — плохо. Как будто внутри что-то скручивается. Это чувство вины работало как медленный яд, разъедая то, что казалось нерушимым — женскую дружбу без условий.
Светка звонила в субботу утром. Я не взяла трубку. Потом опять писала: «Может, вечером?» Я сказала, что спешу. Лежала дома. На кровати. Смотрела на потолок.
Потолок был крашеный, с пятном от водички где-то в углу. Я считала полоски краски. Попыталась не думать о том, что на самом деле произошло в тот день. О том, что я знаю. Или не знаю? Может, я неправильно поняла? Может, на самом деле всё было по-другому?
Я врала. Вот это я знала точно.
В воскресенье Светка явилась без звонка. Просто пришла. Постучала в дверь. Я открыла, и мы обе стояли там, в прихожей, и не знали, что говорить.
Светка выглядела как после болезни — бледная, с мешками под глазами почти как у меня, волосы не расчёсаны. Она снимала куртку медленно, как старая женщина.
— Давай в кухню, — сказала я.
Мы сидели напротив друг друга. Я поставила чайник. Мы не пили чай. Просто сидели. Я смотрела на её руки — они трясли немного, она прижимала их к столу, как будто придавливала.
— Ты не звонишь, не пишешь, не смотришь на меня, — сказала Светка. — Три дня уже. Я не сплю. Я знаю, что ты злишься. Что ты думаешь, что я... что я плохая. И может быть, я плохая. Но это твоя вина тоже, понимаешь? Ты согласилась. Ты же согласилась солгать.
Я молчала. Потому что, если я открою рот, я скажу то, что давит на сердце три дня. То, что я не имею права говорить.
— Ты жалеешь? — спросила она вдруг. Голос упал, стал маленький, как голос ребёнка. — Что согласилась?
И я... я не могла больше молчать.
— Я не жалею, что согласилась. Я жалею, что сказала, — выдохнула я. — Светка, я не могла видеть тебя в глаза, потому что я поняла, что я не просто солгала. Я солгала его жене. Его семье. И я не понимаю, во что это вообще превращается. Эта ложь, она не маленькая. Она... она живёт в мне. Каждый раз, когда я вижу вас вместе, я чувствую себя предательницей. И ты не спрашиваешь меня, почему я делаю это. Ты просто просишь.
Светка опустила голову.
— Я знаю, что это мерзко. Я знаю, — прошептала она. — Я делаю то, что мерзко. И я втягиваю в это людей.
— Почему? — спросила я. — Почему ты не сказала ему правду?
Светка молчала долго. Потом:
— Потому что я трусиха. Потому что я не знаю, как это закончится.
Чайник закипел. Я встала, налила воду, чай заваривался медленно, листья разворачивались. Мне нужно было сделать что-то руками. Это был способ справиться с эмоциональным напряжением — простое действие, которое даёт опору, когда разговор становится невыносимым.
— Это не может продолжаться, — сказала я. — Я не могу быть твоей соучастницей.
— Я знаю, — ответила Светка. — Я знаю.
Она смотрела на чашку, как будто там был ответ. В её глазах было то, что я называю своим именем — страх перед собой. То чувство, когда ты смотришь в зеркало и видишь не того человека, которого себе представляла. Моральный конфликт выжигал её изнутри так же, как и меня.
— Я расскажу ему, — сказала Светка. — Завтра. Я расскажу. Потому что я не могу так жить. И я не могу ждать, пока ты ненавидеть начнёшь.
— Я тебя не ненавижу, — сказала я.
И это была правда. Но правда была и в том, что наши отношения изменились. Не сломались — изменились. Как когда зеркало трещит, но не падает. Ты можешь ещё видеть отражение, но оно уже не совсем такое же. Это был кризис в дружбе, который проверял на прочность всё, что мы строили годами.
Светка вытерла лицо. Пила чай медленно. Мы сидели вместе, и впервые за три дня я смотрела на неё. Не отворачивалась. Смотрела. И она смотрела на меня.
— Спасибо, что сказала, — прошептала она.
Я не ответила. Просто кивнула. Потому что спасибо здесь были неуместны. Здесь была только правда, которая болела, и дружба, которая стала взрослой в один вечер — горькой, честной, хрупкой.
Когда Светка уходила, я проводила её до двери. Она одевалась молча. На пороге обернулась.
— Она не станет прежней, да? — спросила.
— Нет, — сказала я. — Но это нормально. Всё меняется.
Светка кивнула. Закрыла дверь. Я слышала, как она спускалась по лестнице. Потом тишина.
Я вернулась в кухню, сняла со стола чашку и налила себе чай. Он был холодный. Я пила его всё равно, смотря на окно, где отражалось моё лицо — усталое, но живое. Предательница и верная подруга одновременно.
Вот такая я. И вот такая она. И вот такая наша дружба теперь — раненая, но живая. Настоящая близость проверяется не в моменты радости, а когда приходится делать выбор между комфортом лжи и болью честности. Мы прошли через это — не героически, не красиво, но по-настоящему.
* * *
😊Дорогие друзья! Спасибо, что заглянули ко мне! 😊Каждый ваш визит — это маленькое чудо для меня. Если вам было интересно, ставьте лайк и 👉 подписывайтесь на канал