Дом, который должен был стать их крепостью, превратился в склеп, где похоронена была не только память о сыне, но и их любовь. Они вернулись в него, но тишина, поселившаяся между ними, была оглушительнее любого крика. Каждый винил себя, а в самые темные часы — друг друга. Все повторялось в голове, как заевшая кинопленка: ведро с кипятком, детский смех, крик…
Иногда, купая младшего сына, она ловила себя на том, что неосознанно напевает песенку Красной Шапочки. И тут же застывала, глотая слезы.
— Заткнись, — бросал он глухо и уходил курить на крыльцо, оставляя на столе нетронутый ужин.
Ночами она просыпалась от собственного крика. Ей снилось, что все это лишь дурной сон, что оба ее мальчика мирно спят в своих кроватках. Она подлетала к пустой колыбели и, видя рядом лишь мирно сопящего младшего, возвращалась в холодную реальность. Нет, не сон.
Прошло два года. Два года молчаливых завтраков и одиноких ночей. Седина пробилась на их висках, а в глазах поселилась вечная усталость. Она больше не носила платьев, не красила губы, собирая волосы в тугой, безжизненный пучок.
В это время в школу приехала новая учительница младших классов — юная, красивая, наивная девочка, еще вчерашняя студентка. Он, как директор, взял над ней шефство. Работа и эта молоденькая, полная жизни девушка стали его спасением, глотком свежего воздуха в удушающей атмосфере его дома. В деревне, где ничего не скроешь, тут же поползли слухи.
Когда соседка, зашедшая за солью, издалека начала свой рассказ, она все поняла. Выслушав, она лишь сухо поблагодарила за информацию. Вечером, когда он вернулся, она спросила прямо:
— Тебе нравится эта девочка?
Он не стал лгать.
— Не знаю. Меня тянет к ней. Но у нас ничего не было.
А ей было все равно. Она так устала от горя, от чувства вины, от этой бесконечной тишины, что сил на ревность или скандал просто не осталось.
Скоро их младшему сыну исполнялось три года. Снова приближался Новый год — время, ставшее для них проклятым. В тот вечер муж задержался на работе. Она решила пойти ему навстречу вместе с сыном. Поднимаясь на второй этаж школы, она замерла. В полупустом коридоре он целовал ту молоденькую учительницу и говорил: «Не надо. Я не могу их бросить».
Мир снова рухнул. Она развернулась и, ничего не видя перед собой, бросилась бежать вниз по лестнице, таща за руку сына. Нога соскользнула со ступеньки. Она полетела вниз, увлекая ребенка за собой.
Очнулась она от крика мужа. Рядом на полу лежал их сын, без сознания, а из разбитой губы натекала лужица крови.
В больнице все повторялось, как кошмарный сон. Тот же коридор, тот же запах лекарств, тот же врач, который, взяв ребенка на руки, с изумлением посмотрел на них.
— Ему три года? — спросил он, и в его голосе был не вопрос, а констатация страшного факта.
Они сидели на скамейке. Он встал и глухо произнес: «Если с ним что-то случится, я жить не буду».
Но в этот раз судьба, казалось, сжалилась. Через два часа врач сообщил: сильное сотрясение и рваная рана губы, но мальчик будет жить. Войдя в палату, они не верили своим глазам. Он спал, и его тихое дыхание было самым прекрасным звуком на свете.
К Новому году их выписали. Войдя в дом, она тихо сказала:
— Мы с сыном уезжаем к моим родителям. А ты живи своей жизнью.
Он долго молчал, глядя на сына, на его зашитую губу. Потом подошел, взял ее за руку и сказал:
— Мы возвращаемся. Все вместе.
Они переехали обратно в город. Он стал работать простым учителем. Жизнь потекла ровно, без взлетов и падений. Мальчику исполнилось шесть. Шрам на его губе был вечным напоминанием о том, что проклятие не спит, а лишь затаилось. У них больше не было детей. Он запретил.
Однажды они поехали навестить его родителей. Деревня находилась рядом с той, где когда-то жил ее первый жених. Едва они подъехали к дому, как из-за забора выскочила сгорбленная, седая, неопрятная старуха. Это была она, мать, наложившая проклятие.
— Ну что, счастливо живете? — выкрикнула она им вслед, и в ее голосе звенела злоба.
Вечером они уезжали. «Лучше больше не приезжайте», — попросила его мать.
Они выехали на трассу. Внезапно из темноты вылетел мотоцикл. Удар был такой силы, что их машину развернуло и выбросило в кювет. Она перевернулась несколько раз и замерла на колесах. Мальчик, чудом не пострадавший, в шоке кричал, тряся их за плечи. Они не отвечали. Он открыл дверь и, как маленький зверек, полетел по полю к дому бабушки и дедушки.
…Ее выписали через три недели. Его — через два месяца. Он плохо ходил, правая рука не работала. Но страшнее всего было его лицо — месиво из шрамов, в котором один глаз просто не видел. Он превратился в молчаливую тень, запершись в своем горе и уродстве.
Так и потекла их жизнь. За эти годы они похоронили своих отцов. Сын вырос, выучился на учителя и уехал строить свою жизнь в большой город, подальше от их тихого ада. Умерла ее мама.
И они остались вдвоем. В большом, пустом доме. Он почти все время проводил в школе-интернате, где работал, находя забвение среди чужих детей. А она сидела дома одна, в оглушающей тишине, которую больше не нарушал ни детский смех, ни слова любви.
Проклятие исполнилось. Оно не убило ее. Оно просто отняло у нее жизнь, оставив лишь пустую оболочку, чтобы вечно платить по счетам.
Автор: Галина Белая