На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили макушки елей, Есения принялась за приготовления. Она не стала искать ответы в книге, решила, что обряд должен был идти от сердца. С разрешения Марфы она вынесла во двор, на специально расчищенное место, небольшую глиняную чашу-кадильницу.
Но прежде чем начать, она подошла к старой рябине, что росла на краю огорода. Ее гроздья, тронутые осенним багрянцем, алели как капли крови.
-Рябинушка-сестрица, мост меж мирами, дай силы твоей, да защиты, - прошептала Есения, срывая несколько спелых кистей и гибкую ветвь. - Помоги речи дойти, а сердцу -открыться.
Ловкими движениями она сплела из ветви простой венок, вплетая в него алые ягоды, и укрепила в его центре восковую свечу, которую принесла с собой. Только после этого она разложила в чаше сухой вереск, полынь и немного дубовой коры.
Данила, бледный, опираясь на палку, вышел за ней. Он молча наблюдал, как она возится у странного алтаря, и в груди его щемило от смешения страха и надежды.
-Это не заговор имеет силу, Данила, — тихо объяснила Есения, зажигая свечу в рябиновом венце. — Это твое слово. Огонь заберет его и унесет. Но сначала он должен выжечь ту скверну, что прилипла к твоей душе. Не только от той истории со Степанихой… но и всю ту черноту и отчаяние, что копились в тебе все эти месяцы. Глад питается и этим тоже.
Пламя свечи заколебалось, и алый свет рябиновых ягод вспыхнул в его отсветах. Есения встала напротив Данилы, подняла венок со свечой так, чтобы пламя было между ними, и ее зеленые глаза в утреннем свете казались почти прозрачными. Голос ее зазвучал иначе, глубже, размереннее, сливаясь с шепотом леса.
«Ой ты, Огонь-батюшка ясный!
Ты палишь траву буйную, сушишь болота зыбучие,
Ты выжигаешь хворь из древа подгнившего,
Ты чадище темное из потемок выкуриваешь.
Возьми же ты, батюшка, слово мое, да речь мою.
До Небес донеси, до Праотцов чистых доложи.
Как дым от полыни горький, к облакам восходит,
Так и скорбь черная, обида немытая из души да из тела
Вон да выйди, сгинь, во Тьму кромешную отойди!
Рябиной красной запечатаю, огнем очистительным опалю,
Чтобы нити судьбы вновь светлы да прочны стали.
Чтобы душа, как свеча пред ликом твоим, горела ровно да ясно.
Слово мое крепко. Да будет так!»
Последние слова она произнесла с силой, и казалось, само пламя свечи вспыхнуло ярче, а рябиновые ягоды будто излучали собственный, багровый свет. Горьковатый, чистый дымок от тлеющих в чаше трав потянулся к небу, смешиваясь с восковым ароматом.
Есения опустила венок на голову Данилы, и ее взгляд, полный тихой мощи, устремился на него.
-Вспомни все, - сказала она - Не ищи оправданий. Рябина - это мост. Пусть твоя память пройдет по нему. Вспомни лицо Степанихи. Вспомни свой страх тогда. Вспомни тяжесть на сердце, когда ее избу подожгли. И отпусти это. Выпусти наружу.
Данила закрыл глаза. Сперва его лицо оставалось неподвижным, но под воздействием тихого настойчивого голоса и странного, умиротворяющего запаха горящей рябины и полыни что-то в нем дрогнуло. Словно засов, скрипя, отодвинулся в самой глубине его существа. Он глубоко дышал, и дым, ведомый легким ветерком, обвивал его, словно живой.
И воспоминания, долго подавляемые, хлынули на него и это были не обрывочные картинки, а целая волна, несущая звуки, запахи, чувства. Он снова увидел кричащую толпу, испуганные, озверевшие лица соседей, которых он знал с детства. Услышал гул голосов,полные ненависти: «Ведьма! Порчу навела!». Увидел Степаниху, ее глаза - полные страха и горького разочарования в тех, кого она считала своими. Он почувствовал, как его собственное сердце тогда бешено колотилось от стыда и ужаса, и как этот стыд он заглушал криком, чтобы быть как все. Он вспомнил запах гари с примесью горящей глины и дерева, чувство неправедной, горькой победы и ту всепоглощающую пустоту, что пришла после, когда на пепелище воцарилась тишина.
-Прости… - вырвался у него сдавленный шепот, и это было обращено не только к старухе, но и к самому себе, к той своей слабой части. - Прости нас… ослепших. Я… я не вступился. Я струсил. Я… допустил эту тьму.
Голос его сорвался, и по щекам, впервые за долгое время, потекли слезы горечи прозрения. Он не пытался их сдержать.
Есения наблюдала. И снова, как тогда в избе, она увидела его нить. Черная паутина, опутавшая ее, затрепетала. И там, где на нее падали его слезы - чистые, искренние слезы очищения, липкие нити Глада начали тлеть и рассеиваться, словно от того самого очистительного огня. Алая, сильная нить Данилы проступала сквозь пелену, становясь ярче и ровнее. Она увидела, как темные узлы на его судьбе ослабевали, уступая место чистому, ясному свечению его истинной сути. Там, где была чернота, теперь остались лишь легкие шрамы в память о яде.
Он говорил долго, сбивчиво, сбрасывая с души груз вины, тяжелую ношу, которую на него взвалили. Когда его силы окончательно иссякли, и он, обессиленный, опустился на колени, Есения подошла к нему.
-Теперь встань, -сказала она - Очищенный огнем и словом. И запомни эту тяжесть, чтобы больше никогда ее не поднимать.
Она взяла его за руку и помогла подняться. Он вытер лицо, и взгляд его, еще влажный от слез, был уже другим, в нем появилась ясность, которую не могли вернуть даже самые сильные зелья.
И тогда они оба почувствовали это. Словно какая-то невидимая грязь смылась с Данилы. Воздух вокруг него стал чище. Но что было удивительнее всего, его раны, особенно глубокие царапины от тени, будто подсохли и затянулись на глазах. Болезненная синева вокруг них ушла, сменившись здоровым розоватым цветом новой кожи.
-Это… это что? - потрясено прошептал он, глядя на свою руку.
-Душа исцеляет тело, - ответила Есения. - Глад отступает от тебя, потому что ты перестал его кормить. Его яд теряет силу.
Марфа, наблюдавшая за обрядом с порога, молча подошла и, внимательно осмотрев раны Данилы, кивнула.
-Да! Теперь ты не добыча для него. Ты воин. Слабый еще, но все же воин. Теперь мы знаем, что путь борьбы избран верный.
Данила стоял, глубоко дыша, и смотрел на свои руки, те самые, что когда-то бездействовали, когда творилась неправда. Теперь они дрожали от готовности к борьбе. Он посмотрел на Есению, на ее серьезное, озаренное внутренним светом лицо, и в его сердце, освобожденном от части тяжести, затеплилась не только надежда, но и новое, глубокое чувство благодарности и возможно чего-то большего.
Первый шаг был сделан. Теперь предстояло самое трудное - убедить в этом остальных.
Продолжение будет здесь….