Тишина в Большом театре после полуночи была особенной. Она не была пустой; она была насыщена эхом недавно смолкших аплодисментов, шелестом пачек, запахом грима и пота. В этой тишине жила Лидия Петровна.
Когда-то, кажется, в другой жизни, её имя гремело на всех афишах. «Карпацкая — восходящая звезда русского балета». Её Жизель называли откровением, а Балерину в «Петрушке» — гениальной. Но жизнь, эта жестокая партнёрша, сделала своё па: нелепое падение на мокром от дождя асфальте, сложнейший перелом, годы надежд и одно короткое, приговором прозвучавшее слово врача: «Не сможете».
Сцена умерла для неё в один день. Но уйти из театра она не смогла. Она осталась в нём уборщицей.
Это была её личная, добровольная пытка и её единственное спасение. Каждый вечер она надевала серый халат, брала швабру и тряпку и выходила на подмостки, по которым когда-то парила, как пушинка. Она мыла пол, впитывая поры пота других, вытирала пыль с барьеров, за которые когда-то держалась её трепетная рука.
И вот в театр пришла Она. Юная, ослепительная, с ногами, словно созданными для того, чтобы творить невозможное. Машенька Ермолаева. Ей доверили партию Балерины в «Петрушке» — ту самую, коронную партию Лидии Петровны.
Лидия Петровна наблюдала за репетициями, стоя в темноте задних рядов партера. Она видела, как Машенька старается, как выкладывается, но как ей не хватает той самой, последней капли трагедии, той надрывной, почти шутовской грусти, что делает куклу — человеком.
«Неправильно, — беззвучно шептали губы Лидии Петровны, повторяя каждое падение, каждый жест юной танцовщицы. — Ты тянешь носок, а надо его ломать. Рука не трость, она дрожит, как последний лист».
В душе её бушевали демоны. Жгучая, чёрная зависть пожирала её изнутри. Это её место, её слава, её жизнь! Почему эта девочка, с её гладким, не знавшим боли лицом, должна получить всё? Горечь подступала к горлу едким комом.
Но однажды ночью, убираясь в репетиционном зале, Лидия Петровна увидела, как Машенька, оставшись одна, снова и снова повторяла сложнейший прыжок. И падала. Поднималась, стирала с лица не то пот, не то слёзы, и снова пробовала. В её упрямом, почти отчаянном движении Лидия Петровна увидела не соперницу, а саму себя — двадцать лет назад. Такую же одержимую, такую же беззащитную перед лицом неудачи.
И тогда в её душе что-то переломилось. Зависть не исчезла, нет. Она отступила, уступив место чему-то более древнему и сильному — материнскому инстинкту по отношению к таланту. Её собственное тело было сломано, но её знание, её дух — были живы.
Она стала Тенью.
На следующее утро Машенька нашла в своей ячейке маленький, пожелтевший от времени листок. На нём тонким, старомодным почерком были написаны всего три слова: «В прыжке — смотри на кулису №3». Это была та самая кулиса, на которую смотрела когда-то Лидия Петровна, чтобы не закружилась голова.
Машенька удивилась, но на репетиции попробовала. Прыжок получился чище, устойчивее.
Так начался их странный танец. Лидия Петровна никогда не подходила к ней напрямую. Она оставляла записки. Меняла незаметно растяжку у станка, облегчая сложное па. Как-то раз она положила в её туфельки засушенную веточку полыни — «для устойчивости, как делали в старину».
Она стала невидимым наставником, гением места, призраком театра. Она видела, как Машенька расцветает, как в её танец проникают те самые, недостающие нотки трагизма и глубины. И это было горьким, но чистым счастьем. Это было похоже на то, как если бы её собственная сломанная нога нашла своё продолжение в этих сильных, юных ногах.
Наконец настал день премьеры. Лидия Петровна не пошла в зал. Она стояла на самой верхней, рабочей галерее, откуда открывался вид на сцену, как на ладони.
Зазвучала музыка. Пошла Машенька. И случилось чудо. Это была не просто техничная танцовщица. Это была Балерина. В каждом её жесте, в каждой сломанной линии рук, в каждой отчаянной улыбке-гримасе была душа. Душа Лидии Петровны.
Лидия Петровна, не дыша, следила за каждым движением, её старое тело невольно повторяло их в полумраке галереи. Это был их общий танец. Танец прошлого и настоящего. Танец тени и плоти.
Когда занавес опустился и зал взорвался овациями, Машенька, кланяясь, вдруг подняла глаза вверх, в темноту галереи. Она не могла видеть Лидию Петровну, но, казалось, чувствовала её присутствие. И послала в ту темноту едва заметный, благодарный кивок.
Лидия Петровна отшатнулась от перил. В её глазах стояли слёзы. Они не были слезами обиды или тоски по утраченному. Это были слёзы странного, щемящего умиротворения.
Она медленно спустилась вниз, в пустой, остывающий зал. Взяла свою швабру. И пошла мыть пол, устилавшийся дождём из цветов. Она подняла одну розу, прижала её к груди.
Её танец закончился давно. Но сегодня она поняла, что искусство — бессмертно. И тот, кто отдал ему всего себя, не умирает. Он просто становится тенью, вечным па-де-де с грядущими поколениями. И в этом — его печальная и вечная победа.
Автор:Арина Волкова
#авторпишет #рассказ #чтениедлядуши #почитать #психологическаятравма #психология