Пять лет. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. Именно столько я слышала шепот за спиной, чувствовала на себе жалостливые взгляды подруг и выдерживала ледяные тирады свекрови. Пять лет мое тело считали пустыней, где никогда не прорастет жизнь. А я… я почти поверила в это.
Мир словно выкрасили в оттенки серого. Даже солнце в нашу гостиную заглядывало неохотно, будто зная, что здесь нет места детскому смеху. А центр этого серого мира, его главный жрец и обвинитель — моя свекровь, Галина Петровна. Ее фразы врезались в память, как отточенные кинжалы.
— Все женщины в нашем роду — крепкие, здоровые, — говорила она, поправляя идеальную скатерть. — Рожали, как крольчихи. А ты… Ты, Алена, что с тобой не так?
И самый страшный удар всегда наносился в спину, тихо, на кухне, когда мужа, Дмитрия, не было рядом: — «Ты обрекаешь моего сына на вымирание. Ты не женщина, ты бесплодное дерево».
Тихий шепот и горькие слезы
Я плакала в подушку, чтобы Дима не слышал. Он… он старался поддерживать. Говорил: «Ничего страшного, разберемся». Но с каждым годом его взгляд становился все пустее, а объятия — все холоднее. Он будто отдалялся, прятался в работе. А я оставалась один на один с этим клеймом. С этим всепоглощающим чувством вины.
Однажды моя лучшая подруга, Катя, вручила мне маленькую коробочку.
— Это модная штука, — сказала она. — Генетический тест. Узнаешь, откуда твои предки и есть ли риски каких-то болезней. Развей скуку.
Я сделала его в один из тех дней, когда сил бороться уже не оставалось. Просто ткнула в палец ланцетом, капнула кровь в пробирку и отправила в лабораторию. Ждала результатов без особого энтузиазма. Какая разница, откуда мои корни, если я не могу дать новые побеги?
Результат пришел через месяц. Я открыла pdf-файл за чашкой вечернего чая. Прокручивала… «Риск болезни Альцгеймера: низкий. Предрасположенность к непереносимости лактозы: отсутствует». И вот оно. Раздел «Репродуктивное здоровье».
«Патологий, ведущих к бесплодию, не выявлено. Все показатели в норме».
Я перечитала строчку раз, два, десять. Слово «норма» пылало перед глазами, как солнце. Со мной все в порядке. Со мной ВСЕ В ПОРЯДКЕ! Это был не просто результат. Это был акт освобождения. С меня снимали обвинение, в котором я не была виновна.
Подозрение падает на мужа
Первой моей реакцией была радость, пьянящая и всепоглощающая. Я помчалась к Диме, тыча пальцем в экран планшета.
— Смотри! Смотри! Это не я! Я не бесплодна!
Он посмотрел на результат. И… ничего не произошло. Ни облегчения, ни радости. Его лицо исказилось странной гримасой — нечто среднее между страхом и раздражением.
— И что? — произнес он холодно. — Эти коммерческие тесты — ерунда. Игра в науку. Не надейся.
— Дима, это не игра! Это серьезная лаборатория! — голос мой дрожал. — Если проблема не во мне, значит… — я запнулась, до меня Только началось доходить простая логика. — Значит, тебе нужно провериться.
Его реакция была мгновенной и жесткой, как удар хлыста.
— Нет. Ни за что. Это унизительно. Мужчины нашего рода не ходят по таким врачам. Я здоров, я это знаю. Забудь.
Он встал и вышел из комнаты, хлопнув дверью. А я осталась сидеть с горящими щеками и нарастающим ужасом. Почему он так испугался? Почему его мать все эти годы винила меня, зная, что ее сын даже не хочет провериться? В голове, словно пазл, начало складываться пугающее подозрение. Оно было таким тяжелым и невыносимым, что дышать стало трудно.
Тайный визит и шокирующая правда
Я не могла забыть. Подозрение точило меня изнутри, как червь. Я стала искать. Рыться в его старых вещах, бумагах. И вот, в глубине шкафа, среди учебников и старых дипломов, я нашла ее. Нет, не медкарту. А старый блокнот, а в нем — смятое направление в частную клинику, датированное семилетней давностью. Еще до нашей свадьбы.
Сердце колотилось где-то в горле. Я позвонила в эту клинику, представилась женой и, дрожащим голосом, сказала, что мы готовим документы для ЭКО и нам нужна копия старого заключения. Мне потребовалось три дня и слезы отчаяния в телефонную трубку, чтобы медрегистратор, сжалившись, согласилась помочь.
Кабинет врача был стерильным и пахло антисептиком. Я сидела, сжимая в руках распечатку, а пожилой андролог смотрел на меня с нескрываемой жалостью.
— Да, я помню этого пациента, — сказал он тихо. — Диагноз был поставлен еще в юности. Варикоцеле третьей степени с сопутствующей олигоспермией. Проще говоря…
— Проще говоря? — выдохнула я, уже понимая все.
— Естественное зачатие практически невозможно. Шансы стремятся к нулю.
В ушах стоял оглушительный звон. Мир поплыл. А потом, сквозь этот звон, я услышала самое главное. То, что добило меня окончательно.
— С ним была его мать, — добавил врач, глядя в компьютер. — Она очень подробно расспрашивала о диагнозе. И настояла, чтобы мы выдали заключение на ее имя, а не на имя пациента. «Чтобы сына не травмировать», — сказала она.
Вот она. Правда. Горькая, соленая, как слезы, которые я наконец разрешила себе пролить. Не бесплодное дерево была я. Нет. Я была живым, цветущим садом, в который вот уже пять лет приносили отравленную воду. Воду лжи.
Что же было дальше? А вот что:
- Конфронтация. Я положила распечатку на стол перед Димой и его матерью. Без криков, без истерик. Просто факты.
- Его признание. Дима сломался. Он плакал, признался, что знал, но боялся, что я уйду. А мать уговорила его молчать, взяв вину на меня — «так проще, так сохранится семья».
- Развод. Я не могла простить. Не бесплодие — ложь. Пять лет унижений, слез и разрушенной самооценки. Я подала на развод.
- Новая жизнь. Сейчас я свободна. Прохожу терапию, восстанавливаю себя по крупицам. И знаю, что когда-нибудь обязательно стану мамой. Ведь с моим репродуктивным здоровьем, как гласит тот самый тест, «все показатели в норме».
Спасибо вам, мои дорогие читатели, что дочитали эту непростую историю до конца.