Ноябрь пришел на Волгу суровым хозяином, одел Юрьевец в серые, колючие туманы. Берега, исхлестанные ветрами, казались застывшими, готовясь к долгому зимнему сну. Но там, где река набирала свою главную силу – на русле, где эхо веков гуляло над глубинами – начиналась своя, особая жизнь.
Наша лодка, потрёпанная, но надёжная, дрожала на волжской ряби. Сергей и его немногословный друг Алексей, с горящими глазами заядлого рыбака, стояли на борту, как два одиноких часовых. Холод проникал под тёплую одежду, но их пальцы, держащие тонкие лески, оставались чувствительными.
Снасти были просты, но проверены- надёжные кивковые удочки. Приманка – кусочки серебристой тюльки и матовые, чуть бликующие пилькеры – уходили в отвес на десяти метровую глубину, туда, где течение прижимало к бровке, к подводному обрыву.
Первый удар был резок, почти злобен. Не лёгкое подрагивание, а уверенный, сбивающий с ног «бум»!
— Есть! — выдохнул Алексей, мгновенно подсекая. Леска, натянувшись струной, запела свою осеннюю песню.
— Крупный, — кивнул Сергей, убирая свою удочку. — Не дай слабины, Лёха, это, похоже, Хозяин.
Борьба была честной: рыба, тяжелая и сильная, мотала головой, пытаясь уйти в глубину. Но рука рыбака знала своё дело. Минута, и на поверхности показалось серебряно-зеленое тело. Широколобый, горбатый судак, осенний, нагулявший жир, с глазами, полными древней волжской тоски. Он был красив в своей дикой силе.
Не успели толком поздравить, как уже у Сергея заходил кивок. Но это был другой клев: более частый, нервный, жадный. Он поднимал снасть, подбрасывал, имитируя игру.
— Берш, стопудово. Стая! — прошептал Сергей, работая кистью, как хирург.
Дальше началось то, ради чего они приехали в эту ноябрьскую промозглость. Клев «как из пулемёта». Едва тюлька или пилькер касались дна, следовал удар. Берши, прозванные «волжскими судаками» за сходство и невероятную прожорливость, поднимались один за другим: золотистые, с темными, четкими полосами. Они жадно хватали приманку, словно боясь опоздать на пир.
Когда солнце, недолго потешив глаз тусклым блеском, начало клониться к горизонту, клев берша стих, уступив место новым, мощным ударам. Это вернулся судак, охотившийся уже в полумраке, пользуясь тем, что его глаза видят лучше, чем у берша.
На обратном пути, когда лодка тяжело шла к Юрьевцу, а над древними стенами его соборов уже сгущалась синяя мгла, они сидели молча. В садке лежала тяжесть, приятная и благородная – дары могучей Волги.
— Вот он, ноябрьский жор, — наконец прервал тишину Алексей. — Замёрз, Сергей?
— Ничуть. Душа греет.
Это была не просто рыбалка. Это была победа над холодом, над ожиданием и над самой рекой, которая на короткое время распахнула перед ними свои тайные кладовые. Волжский берш и судак отдали свою дань смелым, и в этом осеннем молчании таилось главное счастье рыбака.