Остросюжетный роман по реальной жизни женщины-майора.
Остальные главы в подборке.
Я медленно ступила в дом фермера, минуя тот порог, на котором я когда–то стояла, выслушивая очередные оскорбления мерзавца. Тогда в эту обитель зла меня привёз супруг, позволяя мести свершиться. Да только мстить я не стала, увидев ребёнка фермера, чьё детство я не хотела окунать в позор и грязь. Теперь меня ничего не останавливало, кроме воспоминаний, замедлявших шаг. Я вошла в предбанник, напоминавший прихожую, и вспомнила, как гад тащил меня по полу после ночи с потаскушкой, зовущейся ныне его законной женой. Воздух в доме был плотный и вязкий, наполненный мрачностью ситуации, взрывом эмоций и выпивкой. Где–то в углу мерцал свет лампы, по стенам текли непонятные тени, а пол скрипел под моими ногами.
Осторожно, шаг за шагом, я достигла гостиной, где помощники заключённого привязали к креслу поверженного фермера. На полу по–прежнему валялся пьяный брат, через полудохлую тушу которого я просто переступила. Зэк и Голубь с Чижом молча кивнули мне в знак почтения. В их взглядах читалась смесь жалости и глубокого уважения, а ещё преклонения, как к заказчице.
Я подошла к подонку, сидевшему с понурой головой и что–то бормотавшему себе под нос, точно в бреду. В тот момент мне показалось, что я ступила в богадельню – дым табака и стойкий запах перегара, два невменяемых посланника ада, отдавших силы сатане, и шлюха, уткнувшаяся в собственные локти у полузеркального бара. Всё вокруг казалось прижатым к земле под свинцовой тяжестью разгневавшихся небес: столы, стулья, и даже звуки – всё было непреподъёмным, напряжённым, угрюмым.
– Ну, здравствуй, мразь! – разорвал накалённый воздух мой голос.
Фермер поднял голову. Медленно. Тяжело. С последним усилием. Его глаза были заплывшими от выпивки и непредвиденного фиаско.
– Не ожидал увидеть меня, пришедшей на похороны твоего жалкого существования?
Он молчал и лишь покачивал неясной головой, едва удерживая её на шее.
«Подай стул дамочке», – отдал приказ заключённый, и Голубь подвинул мне мебель, предварительно смахнув с неё пыль огромной ладонью.
Я села напротив подонка, скрестив ногу на ногу, не отрывая от него глаз. Мои пальцы дрожали лишь чуть–чуть – от переживаний, но не от слабости и страха, а в груди возбуждённо стучало сердце, но голос был отчётлив и холоден.
– Что тебе надо? – хрипло проговорил фермер.
– Всё. Наслаждение видеть тебя поверженным, эта халупа, эта земля, даже твоя никчёмная жизнь, сжатая в моём кулаке, – загорелись мои глаза презрением, и я сжала пальцы правой руки, демонстрируя негодяю, что он в моей хватке.
– Что ж ты меня никак в покое не оставишь?
– В покое? Нет, нет, дорогой, – я приняла коньяк, переданный мне Чижом.
«Господи, какая гадость!», – пригубила я пойло и отдала стакан обратно.
– Покоя мне не было двадцать лет. Двадцать лет, понимаешь? День за днём, ночь за ночью, твоё остервеневшее лицо стояло у меня перед глазами с тем самим злобным оскалом, с каким ты навис надо мной, лежавшей на земле – напуганной, беззащитной, униженной. Нет, милый мой, в покое я тебя оставить не смогу, пока ты сполна не ответишь за все свои прегрешения.
– Ты была потаскухой, – резко выкрикнул он мне в лицо, словно бес внутри него прорвался наружу.
– Тебя так меньше совесть мучает, да? Болтая всем небылицы о нашем прошлом и называя меня последними словами, ты внушаешь себе сам, что был прав, измываясь надо мной, обижая меня, прогнав со двора с твоим ребёнком под сердцем. Хотя нет, не так: о ребёнке ты позаботился – ты убил его, толкнув меня в живот. Но правда в том, что это ты – потаскун, приведший девку в наш дом и трахавший её, пока я была заперта в соседней комнате. Это ты – убийца, погубивший плод моей невинной и чистой любви к тебе, и это ты – ничтожество, не промотавший ферму только потому, что её успел выкупить будущий тесть. Но, видимо, с его кончиной ты вернул себе владение землёй. Удивительно, что всё это хозяйство до сих пор стоит, не разваленное твоими бездарными мозгами и ленивой душонкой.
– Чего ты хочешь от меня? – впал он в пьяные рыдания, и неосознанные слёзы потекли по щекам. – Прощения ты не дождёшься.
– Оно мне не нужно. Я не жду от тебя справедливости по отношению ко мне. Я сама пришла вершить правосудие. Ты проиграл эту ферму и всё прилагающееся к ней хозяйство, и сейчас перепишешь его на мою сноху.
– Да ничего я не стану писать, ни на сноху, ни на тебя, ни на кого–либо другого!
– Все сделанные ставки зафиксированы представителем законной власти – моим нотариусом, а запись с камеры – тому подтверждение.
Фермер взбешённо плюнул в мою сторону.
– Срать я хотел на тебя и твоего нотариуса! Ничего я вам не отдам! Не надейся!
Я посмотрела на него холодным взглядом, и в комнате воцарилась тишина – напряжённая и зыбкая, словно перед бурей.
– Согласно росписи, заверенной мной, Вы обязаны переписать имущество на победителя. Если же победитель желает указать иное лицо, то закон предусматривает такую возможность, – вступил в разговор почтительный юрист.
– Пошли вы все куда подальше! – рассвирепел фермер, а в его глазах сверкнули отблески ада.
– Господин нотариус, попросите супругу этого убожества принести ту самую тетрадь, о которой он так кичился перед моим безмозглым братцем.
– Будет исполнено, госпожа, – чуть поклонился он и вместе с «птицами» зэка насильно повёл разливщицу за тетрадью. Проходя мимо, она задержала свой взгляд на мне. Сражённая крахом и ошарашенная моим замыслом, она смотрела мне прямо в глаза с немым вопросом: «как же так?».
Я не сказала и слова, лишь провела её надменным и презрительным взглядом победителя.
Через пару минут на моих руках была та страшная, измазанная в грязи и грехе тетрадь.
– Давайте посмотрим вместе, господин юрист: сколько Вы здесь насчитаете преступлений? Сколько искалеченных судеб и загубленных душ?
–Ну, – протянул он, изучая бумажки, сложенные в страницы тетради, сверяя их с записями на её строчках. – Шантаж, вымогательства, незаконные приобретения сельскохозяйственного инвентаря и как минимум два преступления против юных женщин, едва достигших совершеннолетия.
– Прекрасный набор, – вернулась я взглядом к фермеру. – Значит ты, гнида, растлеваешь молодых девчонок, когда их мерзавцы–папаши проигрывают в карты.
– Да не было ничего! – испуганно округлил он глаза.
– Ну, конечно, не было. Судя по распискам и копиям чистосердечных признаний, оформленных заведомо, предположу, что отцы этих девушек сидят сейчас в тюрьме за сексуальные преступления, которых не совершали. Ну, или рискуют сесть за это, если девчонки решатся заявить. Хотя кому и куда заявлять?! Ты же не зря дружбу со следственным комитетом водишь. Отцы проигрывают дочерей, ты оприходуешь эти живые призы, а твой дружок – сержант, который когда–то хотел меня раздеть и в смешанную казарму отправил, заставляет этих отцов писать признания – заранее, чтобы вину на себя всю взяли, а тебя – трудягу местного – никто и пальцем не тронул. Мразь кабинетная! Тут же и подпись его есть, и печать. Хорошую схему придумали. Удобную.
– Чего ты хочешь? – процедил он сквозь зубы, трясь, будто от лихорадки.
– Я же сказала: сейчас ты перепишешь ферму на мою сноху. И тогда эта тетрадочка останется при мне, а не пойдёт в столицу на стол прокурора.
– Ну ты и тварь! – затрясся он ещё сильнее, а с паклей, спадавших на лоб, стекали капельки пота.
– Впервые вижу, чтобы так пугались, – язвила я, наслаждаясь его страхом. – Пот аж ручьями потёк, зрачки расширились, тело всё ходуном пошло. Да ты не бойся! Я никому не скажу о ваших подпольных карточных играх с живыми душами вместо фишек.
– Да кто ты такая, чтобы меня пугать? – зарычал, задетый за самолюбие, фермер.
Я встала со стула и, опёршись руками о спинку кресла, к которому фермер был привязан, чуть наклонилась к нему.
– Я – капитан МВД.
Он поднял на меня взгляд, полный удивления.
– Ты?
– Да, дорогой, – не поленилась я и сунула ему своё удостоверение прямо под нос.
– Так вот: я – капитан МВД, мой муж – полковник МВД, а мой знакомый начальник – министр МВД. А что ты из себя представляешь? Честный фермер, трудящийся на своей земле с рассвета до заката? Нет! Ты – моральный урод и преступник, устроивший в своём доме притон и подпольное казино. Так скажи мне, пожалуйста, милый, сколько усилий мне понадобится, чтобы прихлопнуть тебя и взяточника–сержанта? Правильно! Ноль. Я просто передам тетрадь по назначению, и вскоре вы оба окажетесь в КПЗ. А после... на скамье подсудимых, а там, глядишь, и до решётки недалеко. А за решёткой, – коварно улыбнулась я, – там тоже в карты любят играть – а ставкой станете – вы. И вот тогда твою шутку про шлак от многочленства оценят по достоинству такие парни, как он, – показала я на заключённого.
Стоявший за моей спиной, зэк перевёл зубочистку на передние зубы и приподнял её языком, демонстрируя жест вставшего члена.
– Сучка ты столичная, – вновь разрыдался фермер. – Я был молод. Молод! И у меня были планы на жизнь – жениться на дочери покупателя, чтобы остаться при ферме и при его деньгах. Ты мне с ребёнком была не нужна! Это... это бы все планы мне перечеркнуло.
– Поэтому ты убил наше дитя? Из меркантильности или потому что просто подонок? А, скорее, и то, и другое. Меркантильный подонок, не так ли?
– Я не хотел никого убивать, – и вовсе раскис напуганный пьяный фермер. Слёзы вовсю лились по его лицу и, смешавшись с соплями, оседали на подбородке под искривлённым от рыданий ртом. – Я просто прогнать тебя хотел! Я думал, ты уже в столице родила.
– А что же ты во время игры так гордился, что потаскуху лишил ублюдка в чреве? Ты же меня чуть ли не с ведьмой сравнивал, а себя – с самозванцем–героем спасшим мир от чудовища, которое могло прийти на этот свет.
Фермер нервозно всхлипнул и замотал понурой головой, не найдя оправданий в своём больном рассудке.
– Посмотри на меня! Посмотри! – схватила я его за чуб волос и подняла лицо к себе. – На мне чёрный наряд, и в глазах так же темно, потому что душа в потёмках. А знаешь, почему? Я до сих пор оплакиваю то дитя, которое ты умертвил. Но сегодня я здесь для того, чтобы раз и навсегда похоронить печаль о нём. Вместе с тобой. Да, ты отправишься в другое измерение вслед за сыном: только он давно уже в раю, а тебя я отправлю в преисподнюю. Заживо. Ты будешь чувствовать языки ада, сжигающие всё твоё нутро, точно так же, как боль сжигала моё все эти годы.
Фермер по–прежнему молчал и всё так же омерзительно рыдал, глотая пенящиеся слюни.
– Господин нотариус, подойдите с бумагами, подпишем передачу фермы и хозяйства на мою сноху, – обратилась я к ожидавшему этого момента мужчине, а также попросила заключённого привести в дом бывшую одноклассницу.
Влетевшая в гостиную, она с яростью набросилась на фермера и стала бить его по лицу и груди. Удары сыпались хаотично, с отчаянием, и каждое движение шло из подстреленной души. Зэк сделал шаг вперёд, намереваясь оттащить её, но я качнула головой, останавливая его:
– Пусть мать выплеснет всё негодование на это ничтожество.
Фермер рычал, захлёбываясь в жалостливых всхлипах, а она, ослеплённая яростью, продолжала лупить по его телу, не разбирая, куда попадала безжалостная рука.
– Не трогайте его! – вдруг взвизгнула и кинулась в гущу драки заступница – супруга фермера.
– Ах, ты ж сучка подзаборная! Проститутка сельская! – переключилась на неё сноха, и схватила за волосы. Разливщица ответила укусом в руку одноклассницы. Они сцепились, гремя браслетами и визжа, как две ополоумевшие львицы. В гостиной завоняло стойким потом и многолетней пылью. Не выдержав шума и женского зверства, я разрешила зэку их разнять – пока одна другой и впрямь не перегрызла глотку.
Когда их развели, сноха, не находя выхода своей ярости, метнулась к мужу, валявшемуся на полу, и принялась колотить его что есть мочи:
– Падаль! Сбродина! Да как ты, мерзавец, доченьку мою посмел на кон поставить?!
Очнувшись, он привалился к стене, пытаясь оттолкнуть супругу, но ноги не слушались, а взгляд всё безжизненно плыл, цепляясь за мебель, за пол и за мои глаза.
– Что с этой делать–то? – спросил спокойный Чиж, небрежно удерживая за плечо разливщицу, которая, всецело потеряв себя, рвалась продолжить драку, брюзжа слюной и матом в сторону снохи. – Дикая баба, не иначе.
– Подарок вам, пацаны – мой выигрыш! – с довольной ухмылкой отозвался зэк. – Распакуйте на сеновале вместо меня. Пусть побудет тёлочкой или кобылкой. И да, стегните плеткой пару раз – кобыл ведь так приручают! Заодно проучите, как в карты мошенничать, – распорядился он, вернув разливщице всю ту словесную жижу, которой она меня обливала, зовя «извращенкой, осеменённой бычком».
Конечно же, я оценила поддержку заключённого, но подала Чижу знак задержаться на минуту.
Перестав рваться в бой, жёнушка фермера задёргалась, пытаясь вырваться из хватки «птиц», готовых вести её к выходу. Я двинулась к ним не спеша, с высокомерным самолюбием. Безвкусно одетая в платье с претензией на шик, она стояла передо мной со злостью в узеньких глазах. Я подошла к ней в своём дорогом одеянии – гордая, статная и ухоженная. Думала ли эта шлюшка, что некогда беззащитная девочка, запертая в тесной комнатушке, которую каждый считал своим правом обидеть и унизить, будет стоять перед ней уверенной, властной и сильной?
– В нашу давнюю встречу ты очень старалась, крича от наслаждения близостью фермера. Старалась для меня. Тебя заводил тот факт, что этот мерзавец трахал тебя в соседней спальне, а я всё это слушала. Тебе доставлял удовольствие не его крепкий член, а моя терпкая боль. «Униженная соперница – девчонка, любящая подлеца, ведь он был первым мужчиной в её постели. Пусть слушает, как мне хорошо!» – вот как ты рассуждала. А знаешь, я закрывала уши и плакала. Горько–гoрько плакала и безостановочно писала о нашей с ним ложной любви, пытаясь понять, где оступилась. Сейчас будут трахать тебя, а я вновь послушаю твои стоны. Только на этот раз я буду наслаждаться ими.
– У нас есть сын, который отомстит тебе за отнятую ферму и унижение родителей! – дерзко бросила мне мерзавка.
– Сын? Тот, которого вы сдали в военное училище, чтобы спокойно в карты играть и пошлостями заниматься? Поверьте: его семья теперь в казённом доме, а крышей над головой послужит казарма. Вас и вашу халупу он будет помнить лишь с горечью предательства, прекрасно понимая, что родители избавились от него, как только он стал мешать своим присутствием.
Я махнула Чижу «уводить» и отошла с проёма, больше не обернувшись на неё.
К тому времени братец, пришедший в чувство от побоев собственной жены, наконец–то поднялся с ковра и плюхнулся на стул. Она же, уставшая от физического и морального перенапряжения, села напротив, прерывисто и тяжело дыша.
– Сестрёнка! Сестрица! – бросился он мне в ноги и, накрепко обняв мои колени, поднял взгляд к моему лицу. – Умоляю, заклинаю, прости меня, глупого – заблудшую душу!
– Ты мне противен. Отпусти! – попыталась я вырваться, но он лишь прижался сильнее к моим коленям, точно впился в меня своей испуганной сущностью.
– Это же твой человек нас обыграл. Прошу, отмени сделанную ставку.
– Какую из двух? Почку или секретаршу? Выбери что–то одно, – с сарказмом заметила я.
– Почку! Почку отмени!
– А девушку пусть попользуют, да? Везде, где только можно?
– Жена… жена говорит, что ты знаешь о том кредите. Так вот – это секретарь твоя и предложила, чтобы я тебя обманул и собак сдал в залог. Это не я, а она… она заслуживает наказания, – задыхаясь, выговорил он.
– Даже если так, ты не безвольная кукла. Ты мог отказаться предавать меня. Я дала тебе шанс на честное существование, чтобы ты мог семье помогать и сам без денег не остался. Я устроила тебя в свой центр вопреки воле мужа. А сегодня ты решил предать меня ещё раз, умыкнув собак из центра ради ставки.
– Ну, дурак я, дурак… прошу, спаси меня…, – его голос дрожал, а мутные глаза наполнились слезами.
– Какое же ты ничтожество, братец. Мелкий человек с трусливой душонкой, – произнесла я тоном, полным разочарования.
– Так сделаешь, а? Прикажешь этому юристу сделку отменить? Я ему… я вместо фермера ему устрою с девушкой свидание…
– Ах ты гнида паршивая, девчонка же тебя любила, кольцо твоё носила, верила, что женишься на ней. А для тебя все – скот: и дочь, и она – всех на торги… – прошептала сноха, охрипшая от нервного истощения.
– Ну так что, сестра? – проигнорировал брат слова супруги, смотря на меня щенячьими глазами, полными страха и надежды.
– А ты сходи для начала в фургон, припаркованный за углом, и скажи всё то же самое в глаза девчонке: что ты, как последний трус, почку свою спасаешь, меняя на её неопытное тело.
– Твоя секретарша… она что, здесь?
– Представь себе, и слышала всё, происходившее в этой гостиной. Проводи его, – кивнула я бывшему заключённому.
– Нет, не пойду я никуда, – вцепился брат в мои колени мёртвой хваткой.
– Вставай, давай! Пошли, слабак палёный! – схватив зэк брата за шиворот и, отцепив его пальцы от моих ног, буквально поволок по полу к выходу из дома.
Вернувшись к фермеру, я провела рукой ему по волосам:
– Ну что, будешь послушным мальчиком? Подпишись все бумаги взамен на свободу?
Он оскалился на меня, а его голос перешёл с рыданий на агрессию.
– Да пошла ты! – подонок попытался вырваться, отчаянно стуча босыми пятками по полу.
– Паспорт твой здесь, ты тоже вряд ли куда–то уйдёшь. Сейчас я документы на хозяйство найду, и оформим перевод на сноху как положено.
По пути в его, так называемый, кабинет, я зашла в ту комнату, где он когда–то позволил мне жить. Переделанная под детскую сына, она преобразилась: кровать вместо скрипучей койки, маленький стол у окна, книжная полка и аккуратный гардероб. И всё же… стены хранили звонкое эхо моих безмерных страданий. Я подошла к окну, с которого тогда хотела спрыгнуть и провела рукой по знакомой, шершавой раме, ощущая дрожь в пальцах – воспоминания о той отчаянной ночи были живы, как прежде. Распахнув ставни, я втянула в лёгкие воздух, пахнувший полем и пасекой. Ветер играючи путал мои волосы и, зажмурив глаза, я позволила памяти вновь окунуть меня в прошлое. «Скоро всё кончится, и эта боль уйдёт, унесённая ветром», – шепнула я самой себе, медленно выдыхая. Покинув комнату, я направилась за документами и, найдя их, возвратилась в гостиную.
– Ну что же, господин юрист, давайте оформлять!
Мой представитель закона разложил всё на столе – бумаги, паспорта, печати – и, двигаясь с неторопливой точностью, приступил к заверению.
Вернувшийся зэк шепнул мне на ухо:
– Твой братец пятками сверкнул, едва поговорив с девчонкой, пока я отошёл перекурить. Прости, начальница, не думал, что он такое сыкло.
Я кивнула, не отвлекаясь от действий нотариуса.
– Далеко не уйдёт. К мамочке своей помчался, прятаться за её юбку, – спокойно сказала я, переводя взгляд на дергающегося фермера.
Его тело было напряжено, а глаза метались в страшной агонии – он пытался выбраться из плена.
– Накачай–ка этого гада поганым коньяком из бара, – отдала я зэку команду.
– Будет сделано.
Схватив бутылку, он подошёл к невменяемому фермеру и, крепко удерживая его за волосы, стал вливать жидкость в глотку. Тот закашлялся, и струи коньяка потекли по щекам, сливаясь с потом и слезами. Через минуту он сник, и тело расслабилось, сменяя сопротивление полной капитуляцией. Нотариус поднёс бумагу к его привязанной к подлокотнику кресла кисти и, вставив ручку между пальцев, интеллигентно подпросил поставить подпись.
– Значит, подтверждаете, – уточнил юрист, поднимая взгляд поверх очков. – Передаёте ферму в собственность этой женщины? И снимаете себя и супругу с регистрационного учёта? – его глаза скользнули на мою сноху.
Фермер вяло кивнул и криво подписал бумаги. То же самое сделала одноклассница, а нотариус, проверив подписи, поставил штамп, а после длинным росчерком вывел внизу: «Право собственности перешло в установленном порядке. Прежние хозяева сняты с регистрации при передаче объекта».
Отныне ферма, с домом, пасекой, пшеничным полем, огородом, загонами для животных и сеновалом принадлежала моей снохе. Каждый угол, каждая доска, каждый запах – от сена до аромата мёда в ульях – стали её и моих племянников.
Глухая тишина заполнила комнату, прерываемая только моим дыханием и тихим шуршанием бумаг, собираемых в дипломат нотариусом. В этой тишине ощущалась окончательная, сокрушительная победа – тяжёлая, как глинистый грунт после дождя. Мир фермера рухнул, и моя месть была почти свершена.
В этот момент, громко хохоча и хлопая друг друга по плечу, в комнату ворвались Голубь и Чиж.
– Баба где? – с ходу спросил заключённый.
– По трассе её отпустили в город, – точно так же, как она про начальницу сквернословила, – ответил Голубь, швырнув на стол плётку с тяжёлым стуком рукоятки о дерево.
– Она цела, – добавил Чиж, заметив мой озабоченный взгляд, – шлюхе не привыкать. Такое шоу нам показала, что думаю, ей и самой понравилось, – с похотью в голосе поделился он.
Я сморщилась, и зэк сделал жест рукой – «отставить».
– Ну что, начальница, – посмотрел он на фермера, повисшего вниз головой, – отомстила фраеру? Можно теперь опустим его по понятиям?
– Он ваш. Вышвырните его из дома прямо к следственному комитету: пусть дружок – бывший сержант, как раз закончив работу, наткнётся на него, пока ещё светло!
Отвязывая фермера от кресла, мужчины взяли на себя вес его обмякшей туши и потащили к двери: ноги мерзавца слегка волочились по полу, а руки безвольно болтались, свешиваясь с плеч Чижа и Голубя.
– Эй, пацаны, – окрикнул их зэк, – начальница–то приказала оставить фраера без штанов после игры. Давайте в прямом смысле слова – пусть полежит с голым задом посреди улицы и узнает, что значит быть опозоренным на весь округ. Пусть потрусит у комитета своими страусиными яйцами… – зловеще рассмеялся он.
Я усмехнулась, польщённо кивнув заключённому в знак благодарности за такую пикантную деталь отмщения за весь тот стыд, которому фермер меня подвергал своими наговорами и сплетнями.
Стянув с него брюки с трусами, мужчины втащили подонка в фургон, откуда предварительно «выкурили» секретаршу. Я вышла на крыльцо, желая в последний раз взглянуть на его обнажённую спину, как на миграцию силы – от надменного распорядителя судеб до ничтожества, брошенного на общественное посмешище.
Ко мне присоединился бывший заключённый. Вытащив из кармана металлический портсигар, он достал оттуда обычную самокрутку – вместо сигары, которой блистал во время игры.
– Дашь закурить? – попросила я, ощущая, как нервное напряжение тянет грудную клетку, и мне нужен был клапан, чтоб наконец–таки расслабиться.
Он поднёс самокрутку к моим губам и провёл пламенем зажигалки по бумажной трубочке.
Я вдохнула, и непривычный дым ворвался в меня тёплым фронтом: сначала – сухой, терпкий привкус табака, потом – горечь на языке и лёгкое жжение в горле. Сердцебиение замедлилось, а тревога постепенно отступила.
– Ты и правда – король среди шулеров, – сказала я зэку. – Как тебе всё это удалось?
– Обкатать их было – раз плюнуть. Два фраера, вообразивших себя истинными картёжниками. Для них – бухнуть и поставить по‑крупному – это верх пафоса, но ни один уважающий себя катала так не бухает и не пихает великие бабки на стол, если не знает, с кем будет играть. Такие ставки – чистое палево.
– Но ты сумел их раскрутить аж на четыре миллиона, которые, как мы и посчитали, были у фермера в виде наличных и хозяйства.
– Всё просто, начальница. Колоды, – усмехнулся он. – Первую, настоящую, фермер распаковал перед игрой. После долгой пустой трепатни он всё–таки согласился вкинуть два ляма, которые разливщица припёрла в коробке. Пока он злился и пыхтел, считая каждую бумажку, я подменил колоду – на свою, где были только старшие карты. При раздаче у этих лохов почти сразу сложились выигрышные комбинации. Они подумали: «В кармане выигрыш», – и, почувствовав ветер победы, легко подняли ставки до четырёх лимонов: фермер – фермерством, а твой брат – своей почкой.
– Да, у них на руках были удачные карты, но у тебя – как они называли их – «мусор». Как же так, если в колоде были только крупные карты?
– Всё верно. Я же заранее знал, что жёнушка фермера – подставная. Просчитать, как она считывает карты противников, было фигнёй – зеркала. Я пригнулся у зеркала, прикинул наклон, убедился: при разливе пойла мои карты легко видны. Этим двоим по плану должна была прилететь выигрышная раздача, а мне – «мусор». Пока они с глупой улыбкой щурились над руками, я тихо вынул из рукава набор плохих карт, а хорошие шмальнул туда же. Ловкость рук! Разливщица должна была показать муженьку, что у меня были отбросы, – это усиливало эффект: у фермера появилось иллюзорное ощущение лёгкой победы. Твой брат вообще профан в игре – обычная фишка на игральном столе, ну или пешка в шахматах, с помощью которой берётся цель.
– И как же он помог тебе её достичь?
– Сорвался на мои слова о тебе, рванул на меня в ярости и сам подставился, дал шанс себя заарканить. Я шепнул, что помогу выиграть – и он повёлся, как последний фраер. Первый ход пешкой был сыгран. Второй – когда он кинулся на бабу фермера: тогда я снова колоду сменил, и твою просьбу с разливщицей провернул, разоблачил её как положено.
– Ты же нотариуса просил принести колоду. Она была нераспечатанная! – проявляла я интерес к механизму аферы.
– Колода была меченная и запечатана мной целлофаном, краешки которого я слегка подплавил огнём свечи, а затем прижал раскалённой монеткой. Эту колоду я сам раздал, при потасовке отбирая нужные карты – рояль‑флеш – себе, остальным – что попадётся.
– А фермеру как подсунул стрит–флеш? – прищурилась я.
– Никак. Ему реально выпала выигрышная комбинация. Не будь я каталой, он бы всё себе захапал.
– Вот же удачливый гад! – вырвалось у меня. – А нотариус тебе подыгрывал всё время, хотя у меня с ним такой договорённости не было. Он должен был только итоги игры заверить – перевод фермы на мою сноху. А тут и реплики вставлял, и ставки регистрировал, и даже с облигациями тебе поддакнул. Что ты с ним такое сделал?
– Бабки предложил. Все люди на золотые ведутся. Я из своей доли отсчитаю.
Я улыбнулась, восхищённая его мошенническим профессионализмом.
– Начальница, вздрючить бы этого фермера как следует за то, что на тебя наговорил и за дитя твоё... мразь он подзаборная. Опустить бы его по‑нашему, по‑тюремному: его же словами – свернуть депо железнодорожное поездом и запихать куда следует. А то легко отделался – голозадым у прокуратуры брошен.
– За это не волнуйся! У меня тетрадь волшебная есть – она всю грязную работу сделает за нас!
– Ты чего? – рассмеялся он. – Маляву на фраера накатаешь? Я думал, ты его тетрадкой на шантаж взяла, чисто хату чтобы переписал.
– А как быть с девочками, чьи имена на её страницах? Как быть с их честью и доверием, с потерянной невинностью, с комплексами на всю жизнь? – голос мой становился жёстче. – Нет, я отошлю её куда надо, и фермер попадёт в тюрьму, к таким как ты, с понятками. Я обещала ему ад, и дорога туда лежит через эту тетрадь – вот его поезд, скрученный в трубочку. А второй билет на тот же экспресс у бывшего сержанта – ныне сотрудника следкома. Да и жёнушка фермера где–нибудь на приступке пристроится!
Зэк рассмеялся, громко и раскатисто.
– Ну ты красава, начальница. А с братцем что?
– Его отправлю в наркодиспансер.
– Трусость не лечится. Если ты не мужик, то никогда им не станешь. Пилюль мужества ещё не придумали, – хмыкнул зэк.
– Знаю. Только в тюрьму его отправить не под силу мне. Брат в техническом ВУЗе непривычной обстановки выдержать не смог, а в тюрьме с собой покончить может. Такой грех я на душу взять не могу.
– Понимаю, – опустил он кепку на лоб. – Как выигрыш будем делить? По договору – всё, что сверху, по долям порежем?
– Мне – тридцать процентов, остальное вам с ребятами. Заслужили.
– Щедро. Что с бабками будешь делать?
– Открою счёт на сына фермера и часть ему переведу. У ребёнка должно остаться хоть что–то от родителей. Ему уже восемнадцать; он ровесник моей старшей племянницы, и сам материальными средствами распоряжаться право имеет. Я уверена, что денег у него никому не отнять.
– Уважаю тебя, начальница. В обратный путь поедем раздельно. Сядешь сама за баранку фургона?
– Сяду. Погуляю только по ферме. Повспоминаю былое…
– Выигрыш поделю и твой процент в коробке оставлю; а после… прости–прощай, как и договорились. Меня не ищи, и я тебя не стану.
– Я никогда не забуду твоей помощи.
Зэк усмехнулся, кивнул и, подтянув воротник, сказал: – Бывай, начальница! Счастья тебе!
Я прошлась по полю, где когда–то собирала в корзинку цветы, мечтая украсить ими дом – дом, который считала своим, пока не увидела фермера с потаскушкой. Я навестила пасеку, где однажды трудился мой добрый пчеловод. Заглянула я и в сарай, откуда он достал потрёпанный военный рюкзак и угостил меня замёрзшую горячим чаем, бутербродом и кусочком сала – простыми вещами, полными заботой и тепла, необходимыми мне на тот момент.
Я отомстила, лейтенант, и, как ни странно, тёмные воспоминания тихонько отступали и уступали место добрым, греющим душу. Жизнь с фермером на той земле мне больше не казалась мрачной; напротив, она стала видеться мне поучительной, словно урок, который я вынесла. Именно там я обрела приёмного отца и ступила на новую тропу, которая и привела меня к тому хорошему, что я имею по сей день.
Вернувшись к дому, я обнаружила фургон, возвращённый «птицами» зэка, однако внутри уже никого из них не было. Я поднялась на крыльцо и уверенным шагом переступила порог.
Сноха и секретарша неспешно прибирались в бывшей богадельне. Они свернули пропахший перегаром и пролитым спиртом ковёр, готовя его на выброс, пропылесосили полы и настежь распахнули окна. Сквозняк гнал по комнатам пыль, выдувая из дома всю ту затхлую ауру позора и гнили, что годами въедалась в стены: запах старого пота, похоти, лжи и бесчестия.
– Ферма теперь твоя, – подошла я к бывшей однокласснице и протянула ей бумаги, заверенные нотариусом. – Поздравляю. Дооформишь всё позже в нужных организациях. Когда вернёмся в столицу, дам телефон юриста – он подскажет хорошего адвоката по бракоразводным делам.
– Спасибо... – она бросилась мне на шею и крепко обняла, так что на миг перехватило дыхание от её мощных сильных рук. – Заберу из столицы детишек, переедем сюда, оформим всё по своему, красиво, и заживём! – покатились слёзы по её щекам.
– Я счастлива, что у племянников теперь свой дом. Прости, за что брат привёл тебя к нашим родителям, и всё это время ты то и делала, что пахала на них.
– Сама дура была! Но теперь всё в прошлом. У нас есть крыша над головой, и даже своё хозяйство. Прокормить детей сама смогу, а коли фермер на крыльце появится – достану ружьё.
– Не появится! Я об этом позабочусь!
Секретарша молча сняла с пальца кольцо и швырнула его в коробку с купюрами – туда, где зэк оставил мою долю.
– Оставь украшение, – сказала я тихо. – Продашь – немного денег будет.
– Эти вонючие грязные деньги мне не нужны! – выдохнула она, бледная, с глазами, полными усталости.
– Деньги – не пахнут, – вернула я ей кольцо, вложив в холодную ладонь. – Продашь, и вместе с ним избавишься от всех воспоминаний.
Заперев ферму и усадив своих спутниц в фургон, я для начала отправилась в банк, чтобы оформить счёт на сына фермера и послать ему уведомление об этом. До поезда ещё было время, и я надеялась успеть всё то, что запланировала в этом городе.
Секретарша села на переднее сидение, со мной в кабине водителя, а сноха расположилась в грузовом отсеке.
– Спасибо Вам, – робко сказала девушка, пытаясь улыбнуться, вот только губы её предательски дрожали.
– Не благодари, – тяжело выдохнула я, ощущая, как усталость дня давит на плечи, будто мешок с тяжкой грязью, что пришлось разгребать огромной лопатой.
– Я больше никогда в криминал не полезу. Обещаю Вам!
– Ты ещё молода, и вся жизнь у тебя впереди. Будь осторожна в выборе того, с кем надумаешь связать свою судьбу.
– Буду. Мне же... мне же можно продолжить работу у Вас? Я буду очень признательна… и бесконечно преданна. Клянусь!
– Не трать слова напрасно. Ты уволена, и в центр кинологии тебе дорога закрыта. Ищи себе новое место занятости.
– Но... почему? Я же...
– Так велел министр МВД, и я бессильна что–либо изменить. Он также приказал внести выговор в твоё личное дело и запрет на повторное трудоустройство в систему МВД или другое военизированное учреждение.
Секретарша горько заплакала.
– Это же поставит крест на моей карьере! Если Вы внесёте мне преступление в характеристику…
– Делать этого я не стану. Ясно? – погладила я её по волосам, не отрывая взгляда от дороги. – Все могут оступиться, но если опять нарушишь закон, то снова предашь моё доверие – тогда у меня в очередной раз будут проблемы. И у тебя… потому что я тебя уже не пожалею.
– Никогда! Никогда не предам!
– Вот и славно! Приедем в столицу – и распрощаемся.
Секретарша кивнула и, схватив мою руку, поцеловала её – горячо, с благодарностью, с излишним старанием, будто этим жестом прощала саму себя.
Когда все дела в банке были улажены, я вышла на улицу и вдохнула воздух города детства – он пах мокрым асфальтом и выхлопами старых машин. Мне предстоял ещё один нелёгкий шаг к завершению мести. Мне нужно было в родительский дом – туда, где всё начиналось, и снова сев за руль, я отправилась домой.
Дорога туда тянулась длинной лентой – серой, усыпанной гравием. Двор был всё тот же: покосившийся забор, ржавая калитка, пустая клумба под цветы и облупившаяся облицовка стен. В окнах на кухню плясал тусклый свет голой лампочки.
Я постучала, недовольно сжав губы, ибо совсем не желала возвращаться.
– Ты? – открыла мне мать – сутулая, высохшая, с лицом, покрытым морщинами, точно сетью трещин по высохшей глине. Её глаза потускнели, но всё ещё хранили холод прежних лет.
– Ну, здравствуй, мама, – сказала я и, не дожидаясь приглашения, переступила порог. В одно мгновение дом наполнил меня запахом детства – вонючий перегар и тухлый обед, простоявший в холодильнике с неделю.
– Зачем пришла? – грубо спросило она меня.
– За братом.
– Нет его здесь. Убирайся отсюда, МВДшница проклятая! Никогда от полиции с вами толку не было – одни проблемы и головная боль!
– Ну, раз проблемы, значит, знаешь, зачем я пришла. И братец, видимо, где–то рядом прячется.
Я заметила, как из–за угла коридора на меня смотрели изумлённые лица младших сестёр – близняшек, которым было по двадцать пять, и, судя по тому, что они жили с мамой – замуж их пока никто не звал.
– Всех котят раздала? – спросила я, имея в виду остальных братьев с сёстрами.
– Главное, от тебя паршивки избавилась.
– Это я избавилась от тебя, когда вышла за этот порог.
– Вот и сейчас выходи, – она подтолкнула меня в плечо обратно к двери.
– Не прикасайся ко мне! Неприятно. Я и сама уйду. А братцу передай, что раз со мной на разговор не хочет выйти – с прокуратурой будет говорить.
– Слышь ты, офицерша, – схватила меня мать за запястье костлявыми и ледяными пальцами. – Сыночка моего не трожь! Я не зря ему наказала, чтобы кредит тот на имя девки взял, а не на своё. Не докажешь, что это был он!
– Ах, вот кто братца надоумил на мошенничество! Ну как же я раньше не догадалась?! Наша корыстная мамочка! Руку, сказала, не трогай, током бьёт, – резко вырвала я кисть из её хватки.
– Думаешь, раз ты такая расфуфыренная и разодетая тут стоишь, то мы все голову перед тобой должны склонить?
– Только брат, – ответила я мёрзлым тоном. – Сейчас я выйду за дверь, а вскоре в неё постучат представители правосудия. И дело не в кредите, а в покере, которым он настолько увлечён, что ставки молодыми девками делает – устраивая им интим–свидания против воли. А это статья, любезная мать! – обернулась я к двери, готовая выйти из дома.
– Постой! – она коснулась моего плеча, но тут же одёрнула руку, вспомнив, что мне её прикосновения были неприятны.
– Ну, ты же тоже баба – пусть тело не рожавшее, душа–то женская. Это мой сын! – в её голосе дрогнула мольба, а глаза потемнели от боли.
– Девочки, которых он, фермер и сотрудник следкомитета использовали, – тоже чьи–то дети.
– Но он твой брат!
– Именно поэтому я здесь. Позови его на разговор, пока не поздно.
Постояв в раздумьях пару секунд, мать, тяжело ступая, прошла вглубь квартиры за братом. На её смену из спальни вышел отец – осунувшийся, с землистым лицом, на котором синели прожилки и шрамы. Руки его тряслись, глаза были воспалены, рубашка застёгнута наискось, штаны едва держались на бёдрах, и пахло от него вонючим самогоном, старостью и потом с мочой.
– Ого! Это что за гости такие? Какая красавица! – рассмеялся он хрипло беззубым ртом, и запах перегара ударил мне в нос. – Ты к какому из сыновей заглянула? Кто себе счастье такое отвоевал?
– Я – дочь твоя, сосуд ты не просыхаемый.
– Дочь? – расхохотался он. – Да откуда ж у меня такая куколка–дочь?! В роскошном наряде, с укладкой, на каблуках по нашим–то дорогам! Лицо как у актрисы размалёвано, а туалетной водой несёт за версту!
– Это духи.
– Чего говоришь?
– Это духи, а не туалетная вода.
– Да без разницы! Будь у меня такая дочь – я бы пить перестал, – продолжал он, глядя на меня масляным взглядом, в котором плескалось нечто омерзительное.
– Я почти сорок лет как существую, но никогда не видела тебя трезвым. Хотел бы – давно пить перестал ради своих детей. Я к брату заглянула. Поговорим – и я уйду.
В глазах отца мелькнуло просветление.
– Господи, я тебя по дерзости узнал! Это же... ты – моя старшая дочь. Как ты изменилась! – пьяной походкой подошёл он ко мне вплотную и прикоснулся к лицу. Я отстранилась, брезгливо отведя его тёплую и липкую ладонь.
– Какая же ты красавица, Боже! Ты на модель похожа. Моделью в столице подрабатываешь?
– Я офицер, – с одолжением и неохотой ответила я.
– Офицер? – расхохотался он, одновременно кашляя. – Ты была самой обидчивой неженкой из всех моих дочерей. Какой ты офицер?
– Вполне приличный. Кинолог.
– Кино...лог? – заплетаясь, произнёс отец. – Кино снимаешь? Режиссёрша что ли?
– Я с собаками работаю, – продолжала я тем же недовольным пренебрежительным тоном.
– С собаками? Да тебе мужик нужен, а не пёс. Чтобы такую красотку охранял и крепко любил по ночам.
Я ощутила, как по коже вдруг пробежался холодок – смесь похоти и пьяного восхищения бесили до потери терпения, последние капли которого я пыталась тратить экономно.
– Я замужем!
– Ах вот как?! – Он закричал куда–то вглубь дома: – Слышь, мать, к нам женщина на дочь похожая приехала, иди–ка глянь!
В его словах расслышалось не только опьянение – мозг подводил, и старческий маразм точил рассудок. По широким светлым финкам вдруг поползла тёмная линия: недержание – ещё один его недуг. Отец затрясся и рухнул на пол, как выжатый, набитый тряпками, мешок.
– Господи, – бросилась я к нему. – Вызовите скорую! – крикнула я сестрам, всё ещё прячущимся в тёмном коридоре и даже не думавшим оттуда выходить.
Мать и брат выбежали из глубины квартиры и склонились над ним.
– У него может быть инсульт, надо срочно вызвать врачей! – набирала я номер экстренной помощи на телефоне в углу той самой прихожей.
– Да типун тебе на язык, – взревела мать и резко нажала на «отбой». – Это он тебя увидел и понервничал. Одни проблемы от твоего присутствия!
– Вызови скорую, сейчас же, иначе он умрёт, – крикнула я в последний раз и вышла из дома, сама едва не разрыдавшись. Я презирала отца за слабость и пьянство, но он всё ещё был моим родителем, и смотреть на его жалкую старость было невыносимо.
– Сестра, сестрёнка, – выскочил за мной брат, ещё подшофе, но гораздо смышлёнее, чем на ферме. – Ты порешала там? Насчёт почки?
– Ты будешь лечиться, – обернулась я и поставила его в известность, – чтобы не стать таким, как отец, и не кончить в луже мочи и безпамятстве.
– Но я не болен! – возмутился он.
– Будучи щедрой сестрой, я предлагаю тебе три варианта: почка, проигранная в карты – продашь её по расписке в покрытие долга; тюрьма, где за сексуальные преступления тебя и самого опустят на колени, или лечебница от алкоголизма.
– Я никого не насиловал! – выкрикнул брат.
– Но ты участвовал или был свидетелем этому бесчинству, а пару часов назад хотел подложить мою секретаршу под фермера или зэка.
– Но ей уже есть восемнадцать! – защищался он.
– И что? Считаешь, что женщина – вещь? Что её можно купить, продать и обменять?
– Нет, но ставки были большие, и я... я должен был спасти дочь, – взглянул он мне в глаза, ожидая сочувствия.
– Дочь, которую сам на кон и поставил! Как тебе только не совестно? Как ты живёшь на этом свете: зависимый от игр и фермера, безработный, заглушающий пустоту дешёвым пойлом?! Ты отвратителен.
– Ты на себя посмотри! – выпалил брат. – Живёшь с мужиком, тебе всё на блюдечке подносящем, и пальцем не шевелишь, чтобы получить от жизни хоть что–то. Если бы не он, ты была бы как мы – убогая и нищая, а зарабатывала бы на таких подпольных казино, ноги свои раздвигая за деньги!
Я не сдержалась и дала ему пощёчину – звонкую, резкую, искреннюю.
– Не смей сравнивать меня с потаскухами и никогда не принижай мои заслуги. Ты не знаешь и доли того, через что я прошла. Я выстояла унижения, беды и лишения, чтобы стать тем, кем являюсь. И тебе, убогому, дала шанс исправиться, вопреки запрету мужа; ты меня обманул, предал и подставил – вот чем ты отплатил! А теперь стоишь тут и болтаешь ерунду, бесстыдно глядя мне в глаза!
Брат стоял на ветру, не говоря ни слова и опустив глаза, возможно, понимающий, что был не прав.
– Ты будешь лечиться или сядешь в тюрьму! Скоро прибудут люди из прокуратуры. Сделай хоть раз правильный выбор: расскажи всю подноготную про фермера и признайся, что пьёшь непомерно, а потому не отдаешь себя отчета в действиях, да и не помнишь ничего. Скажи, что в наркологическую клинику ляжешь. Я устрою тебя туда. Отсидишься там, мозги прочистишь, а потом... будешь жить, как захочешь.
Сделав решительный шаг к фургону, я больше не обернулась на брата.
Заехав на кладбище, я подошла к захоронению пасечника, и, посадив у могильного камня новый куст люпина, прислонила ладонь к холодной мраморной плите.
– Папочка мой, дорогой, пусть не родной по крови, но самый–самый близкий. Я наконец–то отомстила за себя и малыша, что потеряла. Не знаю, вернусь ли когда–нибудь в эти края, но ты всегда будешь в моём сердце, родной. Благодаря тебе я добилась всего в этой жизни, но если сможешь, выполни ещё одну просьбу – пошли мне человека, чужеземца, обещанного другой, который сделает меня самой счастливой на свете – матерью долгожданного дитя.
Перед отправкой в столицу мне оставалось заехать в местное отделение МВД. Войдя в просветлённый коридор, где пахло канцелярией, выцветшим пластиком и пылью архивов, я показала корочку и попросила подать заявление о преступлениях, наивно надеясь остаться анонимным заявителем. Уставший сотрудник приёмной, с опухшим лицом и очками на кончике носа, пригласил меня присесть за стол и принёс специальный бланк для заполнения, поставив на стол тусклую лампу, бросавшую виньетку света на мои бумаги.
Я изложила факты чётко и по существу. К бланку я приложила несколько страниц тетради со ставками и расписками, а также вкладыши с чистосердечными признаниями, заверенными бывшим сержантом – сотрудником следкома.
Попросив предоставить мне факс, я отправила копию заявления в столичный отдел внутренней безопасности МВД. Мне было важно, чтобы следствие в столице оказалось в курсе: сексуальные преступления всей шайки, денежные махинации фермера и коррупционные связи бывшего сержанта – всё это должно было дойти до вышестоящих органов и не застрять в маленьком городке, где все друг друга знали и легко могли «пристроить» бумаги в самый дальний ящик.
– Посылаем? – спросил сотрудник, помогавший мне с факсом.
Я кивнула, свершая последний акт мести – навсегда хороня фермера в аду, а вместе с ним и всё то тяжелое, что носила на сердце многие годы.
– Приказано исполнить! Факс отослан, – произнёс он ровным тоном, и я выдохнула, закончив свою миссию в городе детства.
***
Спасибо за внимание к роману!
Цикл книг "Начальница-майор":
Остальные главы "Приказано исполнить: Вторая грань" (пятая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить: Под прицелом" (четвёртая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 2)" (третья книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 1)" (вторая книга из цикла)
Все главы - "Личный секретарь" (первая книга из цикла)
Галеб (страничка автора)