Он не помнил своего имени. Не помнил лица матери, запаха родного дома, смеха друзей. Всё поглотила серая пелена голода — неутолимого, всепоглощающего, единственного чувства, что осталось в его разлагающемся теле.
Но где–то глубоко внутри, за толщей звериного безумия, ещё тлела искра. Крохотный осколок того, кто он был когда–то.
Сегодня он снова охотился. В полуразрушенном супермаркете среди полок с истлевшими продуктами он почувствовал запах — тёплый, живой, человеческий. Тело само двинулось вперёд, руки сжались в кулаки, зубы оскалились в немом рыке. Девушка. Молодая, испуганная, прижимающая к груди банку консервов. Она закричала, когда он бросился на неё.
И тогда — впервые за долгие недели — он услышал.
Не рёв голода. Не биение крови в ушах. А собственный голос, тихий, дрожащий: «Не надо. Остановись».
Он замер. На долю секунды сознание прояснилось. Увидел её глаза — полные слёз, полные жизни. Вспомнил, как когда–то сам боялся, как искал укрытия, как молился о спасении.
Но голод был сильнее.
Зубы вонзились в плоть. Тёплая кровь наполнила рот. Искра внутри вскрикнула в отчаянии, пытаясь закрыться, спрятаться, но было поздно. Он пил, рвал, пожирал, а где–то в глубине души маленький человек плакал.
После, когда сытость ненадолго приглушила инстинкты, он вернулся. Сидел среди останков, обхватив голову руками (если это ещё можно было назвать головой), и шептал: «Прости. Прости. Я не хотел».
Но никто не слышал.
С каждым убийством осколок человечности становился всё меньше. С каждым укусом тьма поглощала его чуть больше. Но пока он помнил стыд, пока мог плакать — он ещё был кем–то. Не просто зомби. Не просто машиной для убийства.
А завтра снова придёт голод. И он не будет выбирать.
Он не сможет.