— Гена, ты продал мамину квартиру?! — Валентина стояла в дверях с сумками в руках, уставшая после двойной смены.
— А что такого? — Муж даже не поднял глаз от телефона. — Вовке на бизнес нужны деньги. Семья должна помогать.
— Какая семья?! Это же мамина квартира! Она мне её оставила!
— Оформлена на меня, значит, моя. Ты вообще понимаешь, как это работает?
Из кухни вышла свекровь, вытирая руки о передник:
— Валентина, ты чего раскричалась? Геночка правильно сделал! Родному брату помог, а ты тут устраиваешь базар.
— Зинаида Петровна, при чём тут вы?!
— При том, что я мать! И знаю, как правильно! А ты, между прочим, должна быть благодарна, что мой сын на тебе женился!
Валентина поставила сумки на пол. Руки дрожали. Тридцать лет. Тридцать лет она это слышала.
— Благодарна? За что? За то, что я одна троих детей подняла, пока ты, Гена, себя искал?
— Опять начинается! — Геннадий швырнул телефон на диван. — Я деньги приносил!
— Какие деньги?! Я на двух работах горбатилась! Ты думаешь, я не помню, как в девяносто пятом я ночами халтурила, чтобы Лешке на школу собрать?!
Свекровь фыркнула:
— Ишь, какая героиня выискалась! Все так живут, никто не жалуется!
Валентина медленно сняла пальто. Повесила на вешалку. Села на диван, не снимая ботинок.
— Знаете что, я устала.
— Ну наконец-то! — Геннадий облегчённо вздохнул. — Сходи, умойся, приготовь ужин. Вовка с женой придут, надо встретить достойно.
— Нет.
Тишина повисла плотной занавеской.
Она вспомнила тот день тридцать лет назад. Свадьба в маленьком кафе. Зинаида Петровна, затянутая в бордовое платье, громко объявила гостям:
— Валюша, ты должна Геночке быть благодарна всю жизнь! Он у меня золотой, все девки за ним бегали!
Тогда она промолчала. Улыбнулась. Решила: стерплю, перемелется.
Не перемололось.
Когда родился Лёша, Геннадий сказал:
— Я не нянька. Ты хотела ребёнка — ты и занимайся.
Когда она просила помочь с коляской, он отмахивался:
— У меня дела поважнее.
Пять лет назад Зинаида Петровна приехала "на недельку". Осталась. Заняла комнату, которая предназначалась внукам. Теперь внуки не приезжали — негде размещаться.
— Мама, ну когда бабушка съедет? — спрашивала дочка по телефону. — У вас же маленькая двушка!
— Скоро, Машенька, скоро.
Но "скоро" не наступало никогда.
А теперь ещё и квартира. Последнее, что осталось от мамы. Однушка на окраине, куда Валентина собиралась переехать, когда выйдет на пенсию. Тихое место. Своё.
— Нет, — повторила она громче. — Я не приготовлю ужин.
Геннадий нервно засмеялся:
— Ты что, бунтуешь? В твоём возрасте?
— В моём возрасте, между прочим, уже поздно молчать.
Свекровь села рядом, лицо перекосилось:
— Слушай, ты совсем берега попутала? Мой сын тебя кормит, одевает!
— Ваш сын? — Валентина повернулась к ней. — Зинаида Петровна, вы последние пять лет на моей шее сидите! Я вас кормлю, за вами убираю, лекарства покупаю!
— Да как ты смеешь?!
— А вот так! Смею! — голос сорвался на крик. — Надоело мне быть тенью в собственном доме!
Геннадий встал, раздражённо махнул рукой:
— Всё, хватит истерик. Вовка через час будет, давай собирайся.
— Не буду.
— Валя!
— Я сказала — не буду! И квартиру ты не продашь!
— Это ещё почему?!
Она достала из сумки бумаги, бросила на стол:
— Потому что я сегодня была у нотариуса. Квартира оформлена на тебя, но по закону это совместно нажитое имущество. Без моей подписи ты ничего не продашь.
Лицо Геннадия побагровело:
— Ты что, адвоката наняла?! На мои деньги?!
— На свои. Я, между прочим, работаю. И зарабатываю не меньше тебя.
Свекровь схватилась за сердце:
— Ой, сынок, у меня давление! Она меня убивает!
— Никто вас не убивает, Зинаида Петровна. Просто я больше не буду жертвой.
Геннадий метался по комнате:
— Ты понимаешь, что наделала?! Вовка деньги обещал вернуть через полгода! Я уже слово дал!
— Твоё слово — твои проблемы. Продавай свой гараж, если так хочешь брату помочь.
— Гараж?! Ты с ума сошла?! Там моя мастерская!
— А мамина квартира — мой последний шанс на спокойную старость.
Свекровь закричала:
— Эгоистка! Только о себе думаешь!
Валентина обернулась. Глаза сухие, голос твёрдый:
— Да. Теперь буду думать о себе. Тридцать лет я думала обо всех. О Гене, когда он "искал себя" и менял работы каждые полгода. О детях, когда тратила последние деньги на их кружки и репетиторов. О вас, Зинаида Петровна, когда вы приехали "на недельку" и остались навсегда!
— Валентина!
— И что я получила? — она говорила, будто не слыша. — Что?! Геннадий, ты хоть раз сказал спасибо? Хоть раз помог с уборкой? С готовкой? Ты даже не знаешь, где у нас лежат чистые полотенца!
— Это женские дела!
— Женские?! — она рассмеялась. — Значит, тащить тяжеленные сумки из магазина — женское дело? Вставать в шесть утра, чтобы всем завтрак приготовить — женское дело? Работать на двух работах — тоже женское?!
Геннадий растерянно молчал.
— А ты, — Валентина повернулась к свекрови, — сколько раз говорили мне, какая я плохая жена? Сколько раз сравнивали с "Любой Серёжиной" и "Таней Васиной"? А сами-то что сделали? Кроме как чай пить и указывать, что я не так готовлю?
Свекровь побелела:
— Ты... ты неблагодарная!
— Может быть. Но я свободная.
Валентина взяла сумку, направилась в спальню.
— Ты куда?! — Геннадий схватил её за руку.
— К сестре. Надоело быть прислугой в собственном доме.
— Валя, одумайся! Как же я без тебя?!
Она высвободила руку:
— А вот это, Геночка, теперь твои проблемы. Мамину квартиру я оформлю на себя, как положено. Подам на раздел имущества. А ты... живи, как знаешь. С мамочкой.
Через неделю Геннадий звонил каждый день. Сначала возмущённо требовал вернуться. Потом просил. Потом умолял.
— Валя, тут всё разваливается! Мама жалуется, что есть нечего! Я не могу найти носки!
— Научишься, — спокойно отвечала она, попивая чай на сестриной кухне. — Тебе уже пятьдесят семь. Пора.
Последний звонок был вчера:
— Валентина, давай поговорим. Может, я был неправ...
— Может? Или точно был?
Тишина в трубке.
— Знаешь, Гена, тридцать лет я ждала этих слов. Теперь уже поздно.
Она положила телефон на стол. За окном желтели листья. Сестра поставила перед ней тарелку с пирогом:
— Ну что, жалеешь?
Валентина откусила кусочек. Жевала медленно, будто впервые за много лет чувствуя вкус еды, которую не надо было готовить самой.
— Только о том, что не ушла раньше.
Телефон завибрировал снова. Геннадий. Она посмотрела на экран, усмехнулась и нажала кнопку выключения. Чашка была тёплой, пирог — сладким, и впервые за тридцать лет ей не нужно было никуда спешить.