Она прижалась к шершавой балке, словно к надёжной опоре, и, подняв взгляд, увидела меня. Секунда застыла, словно прозрачная капля на реснице. Шум прибоя стал мягче, а ветер — теплее. Я чувствовал, как сердце откликается её улыбке,как морской воздух наполняет грудь странной, сладкой тоской. Она чуть наклонила голову, и пряди волос скользнули по её плечу,и в этом простом движении было приглашение — не словами, а взглядом, как будто море само привело меня сюда, чтобы мы встретились. Я сделал шаг, и скрип половицы потонул в рокоте волн. Теперь между нами не было ничего, кроме этого солёного воздуха, густого, как мёд. Её взгляд скользнул по моему лицу, и я почувствовал его почти физически — лёгкое прикосновение, от которого заныла пустота под рёбрами.
Она не отводила глаз, и в их глубине плескалось то самое море — беспокойное, зовущее. Уголки её глаз дрогнули в намёке на улыбку, и этот намёк был красноречивее любых слов. Казалось, ещё миг — и тишина взорвётся громом, который мы слышали кожей.
Ветер подхватил прядь её волос, вытянув её в струну, будто продолжая линию её руки, лежавшей на балке. Этот простой жест был целым повествованием. Он говорил о доверии к шершавой древесине, о лёгкой усталости и о том, что она ждала. Ждала именно этого мига, этого шага, который смыл последние сомнения, как волна смывает следы на песке. Тишина между нами не была пустотой — она была живой, наполненной биением двух сердец и далёким криком чаек. Я поднял руку, и воздух вокруг пальцев стал густым и вязким, словно я погружал их в воду. Она не отпрянула, лишь прикрыла веки, будто прислушиваясь к звуку моего жеста.
Мои пальцы коснулись не её кожи — сначала они встретили прохладу воздуха, что струился вокруг её плеча. И лишь затем, преодолев невидимый порог, я ощутил подушечками тепло, исходящее от неё. Оно было сухим и мягким, как солнечный камень. Она вздохнула, и этот вздох отозвался во мне тихим эхом.
Мы стояли так, разделённые сантиметрами, которые ощущались как пропасть и как единственно возможное расстояние. Шершавая балка под её ладонью была границей наших миров, и мы оба дышали этим знанием. Казалось, ещё мгновение — и древнее дерево зазвучит под нашими руками, как натянутая струна.Этот сантиметр между нами прожил целую жизнь. В нем были отлиты все несказанные слова, все взгляды, украденные в толпе, все сны, что привели сюда. Моя рука, коснувшаяся ее плеча, была лишь продолжением того беззвучного зова, что месяцами звучал у меня в груди.
Она не двинулась с места, но всем существом отозвалась на прикосновение. Ее кожа под моими пальцами оказалась прохладной, как морская галька на закате, но под ней пульсировала тайная жизнь — горячая и трепетная. Я чувствовал, как бьется ее кровь, этот скрытый прибой, и этот ритм стал моим.
«Ты пришел», — прошептали ее губы, но не звуком, а лишь легким движением. Этого было достаточно. Слова были бы лишними в этой симфонии ветра, волн и дыхания.
Я наклонился, и мир сузился до пространства между нами. До соленого запаха ее кожи, смешанного с ароматом выдержанного дерева и свежего бриза. До теплого света, что струился из окна где-то позади, окутывая ее золотистым сиянием. Мое сердце замерло в ожидании, затаившись в сладкой муке.
И тогда она сама закрыла последнее расстояние.
Ее губы встретили мои с той же неотвратимостью, с какой волна набегает на берег. Это не было стремительным порывом, нет. Это было медленное, предначертанное слияние. Сначала лишь легкое, почти невесомое прикосновение — пробная нота, вопрос и ответ одновременно. Вкус ее был знакомым и новым, как воспоминание о забытом сне. Сладковатая прохлада, а за ней — скрытый жар, обещание бури.
Шум прибоя окончательно растворился в гуле крови в висках. Ее пальцы впутались в мои волосы, притягивая ближе, глубже. Мы пили друг из друга эту странную, сладкую тоску, которая наконец-то обрела имя. И было ясно, что море, ветер, шершавая балка — все это было лишь декорациями, которые сама судьба расставила для нашего поцелуя.