Тишину ночи разорвал оглушительный треск. Это не был звук с улицы — упавшей ветки или прихлопнутой дверью машины. Это был грохот изнутри, вырвавшийся из самого сердца дома, который ещё минуту назад спал мирным, обманчивым сном. Анна вздрогнула, сорвавшись с самой кромки тревожного сна, и села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Она уже не спала. Она прислушивалась, затаив дыхание, всем существом ловя знакомые, ненавистные сигналы. Шаги в коридоре — тяжёлые, яростные, нарочито громкие, нескрываемые больше. Дверь в спальню с силой распахнулась, ударившись о стопор ручкой и отскочив с дребезжащим стуком. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Сергей. Его лицо, обычно спокойное и немного усталое, было искажено чужим, злым гримасничающим демоном. В его глазах, налитых кровью, не было и капли того тепла, что она с таким трудом отыскивала в последние годы.
Он шагнул в комнату, и Анна инстинктивно отодвинулась к изголовью, прижимая к груди край одеяла — жалкую, тряпичную преграду. Всего час назад они сидели на кухне, пили вечерний чай с мятой и он, морщась, рассказывал о каком-то глупом совещании, а она слушала, кивала, мыла кружки. Всё было как всегда. Привычно, почти мирно. Теперь же в спёртом воздухе спальни висел едкий микс из чужого дорогого одеколона, который он почему-то стал носить, и чего-то кислого, перегарного — запах раздражения и злобы, который она научилась узнавать ещё до его прихода, по тому, как хлопала входная дверь.
Она знала этот сценарий наизусть, как старую, заезженную пластинку, которую ей включали раз в несколько месяцев. Сначала — натянутая, звенящая тишина. Потом — приезд свекрови, её «случайный» визит «на минуточку». Потом — их шепот за закрытой дверью кабинета. Шёпот, который клокотал, как кипящая смола, и из которого вырывались отдельные, шипящие фразы. Потом — взрыв. Всегда она была мишенью. Её обвиняли во всём — в плохом воспитании сына, в неудачах Сергея на работе, в недостаточно вкусном ужине, в излишней расточительности, а на следующий день — в излишней, унизительной бережливости. Она давно перестала искать в этом логику. Она лишь научилась ждать, когда гроза пройдёт стороной или обрушится на её голову.
Сегодня, судя по лицу Сергея, буря будет ураганной.
— Вставай сейчас же! — его голос, хриплый и резкий, резанул тишину, как стекло.
— Сергей, что случилось? — её собственный голос прозвучал слабо и испуганно, тоненько, как у девочки. Она ненавидела эту слабость в себе, эту неспособность говорить с ним твёрдо.
— Вставай, я сказал! — он рывком стащил с неё одеяло, и оно грудой упало на пол.
Она встала, дрожа от холода и страха. На ней была только тонкая ночная рубашка из ситца, которую она купила на распродаже. Он шагнул вперёд и грубо схватил её за плечо, его пальцы, сильные и костлявые, впились в тело с такой силой, что она взвизгнула от внезапной, жгучей боли.
— Ты хоть понимаешь, что натворила? — он шипел ей прямо в лицо, и она почувствовала тяжёлый запах коньяка. Он пил не много. Ровно столько, чтобы развязать язык, растопить последние тормоза и притупить остатки совести.
— Что я сделала? Сергей, говори прямо! — она попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась.
— Мать всё рассказала! — он выкрикнул это с таким торжеством, будто предъявлял ей неопровержимую улику, поймав с поличным. — Ты общаешься с этим… с этим Николаем! Соседом нашим! Я видел, как вы вчера у подъезда стояли и о чём-то шептались, как заговорщики!
Анна замерла. Николай, их пожилой, седой сосед с первого этажа, который вчера помог ей донести до лифта две тяжёлые сумки с продуктами. Они действительно пару минут перемолвились словами. О том, что наконец-то похолодало. О том, что сын Николая завтра приезжает из Питера в гости. Обычная, бытовая, ничем не примечательная беседа двух людей, живущих по соседству.
— Мы просто разговаривали, Сергей. Он помог мне с сумками. Они были очень тяжёлые.
— Не ври! — он тряхнул её так, что у неё ёкнула шея. — Мать всё видела из окна! Она сказала, что у вас был вид… заговорщицкий! Ты ему что, на нас жалуешься? Семейные тайны выносишь? Или, может быть что-то большее? — он произнёс это «может быть» с противной, подчёркнутой издевкой.
– Ты обезумел?! – Анна не могла поверить в то, что слышит. – Он мне в отцы годится!
– А откуда я знаю, что в твоей голове?!
В дверном проёме, как по сигналу, появилась фигура свекрови. Валентина Петровна стояла в своём роскошном, с барской горбинкой, бархатном халате, скрестив руки на груди. Её лицо, всегда ухоженное и подтянутое, выражало сейчас глубокое, почти театральное страдание и в то же время — не скрываемое полное торжество.
— Сыночек, успокойся, не кричи так, — произнесла она своим сладким, сиропным голосом, который всегда действовал Анне на нервы. — Я же просила тебя не волноваться. Нервы свои побереги. Анна, ну как же ты могла? Мы тебя, как родную, в семью приняли. А ты, такое вытворяешь, — она сделала паузу, давая словам впитаться, как яду.
Анна смотрела на них — на разъярённого, чуждого мужа и на его мать, эту ядовитую, умную змею, которая годами методично отравляла их жизнь, — и чувствовала, как внутри у неё что-то обрывается. Окончательно и бесповоротно. Это была не просто обида или отчаяние. Это был предел. Край пропасти, за которым не было ничего, кроме ледяной пустоты и всепоглощающей, костной усталости.
— Хватит, — тихо, но отчётливо сказала Анна.
— Что ты сказала? — Сергей опешил, его брови поползли вверх.
— Я сказала, хватит, — её голос окреп, в нём появились низкие, стальные нотки, которых он раньше не слышал. — Хватит этих спектаклей. Хватит этих выслеживаний и намёков. Твоя мать ненавидит меня с первого дня. И ты… ты всегда, всегда на её стороне. Всегда веришь в любые бредни, которые она придумывает.
— Как ты смеешь на мать мою наговаривать!? — Сергей рявкнул, снова переходя на крик. Похоже, её спокойствие выводило его из себя сильнее, чем слёзы. — Она святая женщина! Она одна меня и вырастила, и подняла! А ты… ты кто тут? Просто приживалка!
Слово повисло в воздухе, тяжёлое, грязное, липкое. Анна почувствовала, будто её ударили по лицу обухом. Она отдавала этому дому, этой так называемой семье все свои силы, всю свою жизнь. Она терпела унижения, молчала, работала на двух работах, чтобы их сын мог учиться в хорошей школе, чтобы у Сергея были дорогие, статусные костюмы, а у его матери — новые норковые шапки, которые та коллекционировала. И всё этодля них делала «приживалка», так они считали.
Валентина Петровна ядовито улыбнулась, её глаза блеснули торжеством.
— Ну вот сынок, видишь? Истинное лицо. Благодарности от неё не дождешься. Терпели, терпели её, а она…
— Закрой рот! — Анна вдруг резко повернулась к свекрови. Она говорила негромко, но с такой ледяной, сконцентрированной ненавистью, что та на секунду оторопела и разинула рот, потеряв всё своё напускное величие. — Я двадцать лет терплю тебя. Двадцать лет ты вкладываешь в голову сына свою отраву, свою грязь. И он… он оказался слишком слаб, чтобы тебя остановить. Слишком слеп.
Сергей заходился от ярости. Похоже, последняя фраза, прозвучавшая как приговор, добила его сильнее всего. Слабость — это то, чего он боялся больше всего на свете, его главный, тщательно скрываемый комплекс. Он с рыком набросился на Анну, схватил её за шиворот её же рубашки и с силой потащил из спальни.
— Сергей, что ты делаешь?! Отпусти меня немедленно! — закричала она, пытаясь уцепиться за косяк двери, но его хватка была железной, пальцы впились в ткань и тело.
— Вон из моего дома! Сейчас же! Чтобы духа твоего тут не было!
Он волок её по тёмному коридору. Анна спотыкалась о собственные ноги, её босые ступни скользили по холодному, отполированному паркету, на котором она так тщательно убирала всего несколько часов назад. Из двери его комнаты выскочил их сын, Артём. Его лицо, бледное и испуганное, исказилось ужасом.
— Мама, мамочка! Папа, остановись! Что ты делаешь?!
Но Сергей не видел и не слышал никого. Он подтащил Анну к входной двери, с силой дёрнул её на себя и вытолкнул жену на лестничную площадку. Она не удержала равновесия и упала на колени, больно ударившись о бетонный пол.
Дверь распахнулась широко. Сергей стоял на пороге, запыхавшийся, с раздувающимися ноздрями, торжествующий. Он смотрел на неё сверху вниз, с нескрываемым, животным презрением. Она попыталась подняться, попыталась прикрыть свою дрожащую, полуобнажённую в тонкой рубашке фигуру, сохранить последние, растоптанные крупицы достоинства.
— Пошла вон! — рявкнул он, и его голос, гулкий и раскатистый, эхом разнёсся по пустой лестничной клетке. — Всё в этом доме — моё! Даже твоя одежда! Чтоб ничего с собой не взяла! Ни одной своей тряпки!
Анна медленно подняла голову. Слёз не было. Внутри всё выжгло. Осталась только холодная, всепоглощающая пустота. Она посмотрела прямо на него, и её взгляд, всегда такой мягкий, уступчивый, вдруг стал острым и точным, как отточенное лезвие.
— Ты об этом пожалеешь, — тихо сказала она. Её слова прозвучали не как угроза, не как крик души, а как простая, неоспоримая констатация факта. Как приговор.
Сергей усмехнулся. Это было короткое, презрительное фырканье. Он смотрел на неё, на эту жалкую, дрожащую от холода и унижения женщину в ночнушке на грязном полу подъезда, и не видел в ней больше никакой угрозы, никакой силы. Он победил. Он выбросил её, как старую, надоевшую и ненужную вещь.
— Очень жду, — бросил он ей в лицо и с силой, на всю мощь и захлопнул дверь. Щелчок автоматического замка прозвучал так же громко и окончательно, как выстрел.
Анна сидела на холодном бетоне, прижавшись спиной к шершавой стене. Она слышала за дверью приглушённые, но отчётливые голоса. Голос свекрови, причитающий: «Успокойся, сыночек, всё правильно сделал. Найдём тебе лучше, послушнее, благодарную». Голос сына, срывающийся на фальцет: «Папа, что ты наделал! Это же мама! Впусти её немедленно!» И голос Сергея, уже более спокойный, усталый: «Молчи, Артём, взрослые разбираются. Бабушка права. Она нас обманывала».
Анна закрыла глаза. Странно, но ей больше не было холодно. Внутри, в самой глубине, где ещё недавно была пустота, разгорался огонь. Тихий, ровный, неугасимый огонь той самой правды, которую она так долго скрывала, боясь разрушить эту хрупкую, гнилую иллюзию семьи. Теперь бояться было нечего. Всё было разрушено до основания.
Она медленно, с трудом поднялась. Ноги подкашивались, но она нашла опору в холодной стене. Она спустилась на один пролёт вниз и остановилась перед соседской дверью. Той самой, за которой жили Николай и его жена Лидия. Она не колебалась ни секунды. Она нажала на кнопку звонка.
Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней кто-то стоял и ждал. На пороге, в мягких тапочках и тёплом халате, стояла Лидия Михайловна. Она посмотрела на Анну, на её измождённое, бледное лицо, на тонкую, порванную в драке рубашку, и её добрые, морщинистые глаза наполнились неподдельным ужасом и бездонным состраданием.
— Анечка, боже мой, милая! Что случилось? Входи скорее, проходи! Ты вся ледяная!
Она взяла Анну за руку, твёрдой, уверенной хваткой ввела в квартиру, усадила в глубокое кресло у прихожей и тут же набросила на её плечи большой, поношенный, но невероятно тёплый шерстяной плед. Он пахнет домашним уютом и чем-то безвозвратно утерянным — настоящим, непоказным теплом.
— Он… он выгнал меня, — тихо выдохнула Анна, и её наконец-то пробила крупная, предательская дрожь. Она рассказывала всё, сбивчиво, путая слова. Про ссору, про абсурдные обвинения в измене с соседом, про то, как Сергей тащил её по коридору, про торжество свекрови, про то, как её, в чём была, вышвырнули из дома, как надоевшую собаку.
Лидия слушала, не перебивая, лишь время от времени качая седой головой и сжимая её руку в своей тёплой ладони. Николай, разбуженный шумом, вышел из спальни и молча слушал, стоя в дверях, скрестив на груди руки.
— Сволочь, — тихо, но очень отчётливо произнёс он, когда Анна закончила, и слова его прозвучали как окончательный вердикт. — И его мамаша — старая, ядовитая карга. Я так и знал. Я вчера видел, как она за шторами подглядывала, когда мы с тобой у подъезда разговаривали. Так и стояла, притаившись, как паук.
— Он не оставит мне ничего, — сказала Анна, и голос её снова стал твёрдым и ровным. Дрожь прошла. — Он сказал: «Всё моё». Но это неправда.
Она подняла на Лидию глаза, полные странного, почти отрешённого спокойствия.
— Мне нужно позвонить одному человеку. Можно взять ваш телефон?
— Конечно, родная, конечно, — Лидия тут же сунула ей в руки свой старый, но исправный кнопочный телефон. — Звони, сколько нужно.
Анна набрала номер, который знала наизусть, хотя не звонила ему годами. Долгий гудок, второй, третий.
— Алло, слушаю — на том конце провода послышался сонный, хриплый мужской голос.
— Игорь, это Анна, — сказала она ровно, чётко выговаривая каждое слово. — Прости, что ночью. Помнишь тот документ, который я тебе отдала на хранение? Тот, про который я сказала, что он может понадобиться только в самом крайнем случае?
— Аня, это что, ты? — голос на том конце провода мгновенно протрезвел, в нём послышалась тревога. — Что случилось? Ты в порядке? Где ты находишься?
— Крайний случай наступил, — сказала она, глядя в стену, за которой осталась её прежняя, сломанная жизнь. — Сергей только что выгнал меня из дома. В чём была. Сказал, что всё принадлежит ему. Даже моя одежда.
На том конце провода повисла гробовая тишина, а потом раздалось короткое, отборное, нецензурное ругательство.
— Я всё понял. Где ты сейчас? В безопасности?
— У соседей снизу. Да, они меня в обиду не дадут.
— Хорошо. Сиди там. Не выходи. Не вступай с ним ни в какие переговоры. Ничего не подписывай, ничего не обещай. Я сейчас позвоню, всё оформлю. Утром будь на связи. Анюта… держись. Ты всё сделала правильно. Давно пора преподать им урок.
— Спасибо большое, Игорь.
Она положила трубку. Руки у неё больше не дрожали. Лидия и Николай смотрели на неё с немым вопросом.
— Это мой брат, — объяснила Анна. — И по совместительству — лучший корпоративный юрист в городе. А тот документ, о котором я говорила… это брачный договор.
Они молча её слушали, и в их глазах читалось изумление.
— Мы подписали его десять лет назад, после того как Сергей провалил тот самый крупный проект и вложил в него все наши общие, кровные сбережения, не спросив меня. Я тогда впервые поняла, что не могу больше рисковать будущим сына. Договор предполагает раздел всего имущества, нажитого в браке, строго пополам. Вне зависимости от того, на кого оно оформлено. Плюс огромные, просто кабальные штрафные санкции за сокрытие активов. Сергей подписал его тогда, потому что был абсолютно уверен, что я никогда не посмею его использовать. Он был уверен, что я слишком слаба, слишком от него зависима и слишком боюсь остаться одной.
Она сделала паузу, разглядывая свои бледные, сведённые судорогой пальцы, вцепившиеся в край пледа.
— Оригинал договора Игорь уже поднимает и готовит к подаче в суд. А копию… копию я думаю, стоит принести Сергею лично. Сегодня утром. Чтобы он всё хорошо рассмотрел.
Рассвет застал Анну сидящей в том же кресле. Она не сомкнула глаз ни на минуту. Лидия дала ей свою тёплую, уютную домашнюю одежду, напоила крепким, сладким чаем, но еда казалась безвкусной, а чай — обжигающе горячим. Они сидели и говорили. Говорили о жизни, о взрослеющих детях, о том, как иногда нужно найти в себе силы вовремя поставить точку, чтобы не погубить всю оставшуюся жизнь. Николай, хмурый, но деятельный, уже звонил своему знакомому, шефу местного отделения полиции, на всякий случай, чтобы предупредить о возможных «эксцессах».
В семь утра, когда за окном уже посветлело, зазвонил стационарный телефон Лидии. Та посмотрела на экран и протянула трубку Анне.
— Это твой. Узнаю этот номер.
Анна взяла трубку. Рука была твёрдой и уверенной.
— Алло, что случилось?
— Анна! — голос Сергея в трубке был не своим. Он дрожал, срывался на высоких, истеричных нотах, задыхался от накатившей, неподдельной паники. — Анна, ты где? Что ты наделала? Ко мне тут судебные приставы с каким-то договором… Они описали всё! Машину, мой счёт в банке, квартиру! Они говорят, что наложили арест! Что это такое? Какой ещё договор? Что ты там подписала?
Анна слушала его, глядя в окно на просыпающийся город, на первые потоки машин, на голубей, слетевшихся к кормушке. Она чувствовала странное, всеобъемлющее спокойствие, будто наблюдала за бурей из прочного, надёжного укрытия.
— Это тот самый договор, который ты подписал, Сергей, брачный. Тот, что гарантирует мне ровно половину всего, что мы с тобой заработали за эти годы. Включая ту самую квартиру, из которой ты меня выгнал прошлой ночью.
— Но… но это же моя квартира! — он почти взвыл. — Она в моей собственности! Я её покупал!
— Нет, Сергей. Это наша с тобой совместная собственность, купленная в браке. Как и твой бизнес, который мы с тобой строили вместе, пока ты заключал договора, а я работала на двух работах, чтобы у нас были деньги на жизнь, пока бизнес не стал приносить доход. Ты, кажется, напрочь забыл об этом. Но договор — нет. Он всё помнит.
— Анна, послушай! — в его голосе послышались нотки мольбы, настоящей, животной. — Это всё мама! Она всё испортила! Она накрутила меня, она всё придумала про этого Николая! Я не хотел! Я был не в себе! Вернись! Мы всё разрулим, всё уладим! Мы же семья! У нас же сын!
Она слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание. Слышала, как где-то на фоне голос свекрови что-то выкрикивает, истерично и бестолково: «Не верь ей, сынок! Она всё врёт!».
— Нет, Сергей, — тихо, но очень чётко, по слогам, сказала Анна. — Семьи у нас больше нет. Ты сам её уничтожил, когда выбросил меня, как мусор, на холодный пол в подъезде. А теперь пожинай последствия. Со всеми вопросами общайся, пожалуйста, с моим адвокатом. Его контакты тебе уже предоставили.
Она положила трубку. Аппарат снова разрывался от звонка почти сразу. Она взяла трубку и, не слушая захлёбывающихся криков в трубке, положила её обратно на рычаг.
— Лидия, Николай, спасибо вам огромное. Я, наверное пойду.
— Куда ты, родная? — испугалась Лидия. — Он же там, наверху, он как взбешённый!
— Домой, — тихо, но твёрдо сказала Анна. — Мне нужно переодеться. У меня сегодня очень важный, очень насыщенный день.
Она поднялась по знакомой, вымытой её руками лестнице и остановилась перед — теперь уже и своей по закону — дверью. Она достала из кармана домашних брюк заветный ключ, который чудом оказался в кармане, когда Сергей вышвыривал её. Она вставила ключ в замок, повернула его с лёгким щелчком и толкнула дверь. Та открылась.
В прихожей, как и ожидалось, стоял Сергей. Он был бледен, как полотно, его глаза были красными от бессонницы и, возможно, слёз ярости и отчаяния. Он казался постаревшим на десять лет. Рядом металась, как раненная птица, Валентина Петровна. Её идеальная причёска была растрёпана, макияж размазан. Увидев Анну, она замерла, уставившись на неё взглядом, полным чистой, беспримесной ненависти.
— Эй, ты! — прошипела она. — Иди сюда! Что ты сделала с моим сыном! Разорительница, мошенница! Погубила его!
Анна вошла внутрь, спокойно закрыла за собой дверь. Она сняла тапочки Лидии, аккуратно поставила их у стены и прошла в гостиную в одних носках. Она чувствовала себя чужой, гостьей в своём же доме, но гостьей, имеющей все права.
— Я ничего не делала с твоим сыном, Валентина Петровна. Он всё сделал с собой сам. С твоей активной, неутомимой помощью.
— Анна, давай поговорим, как взрослые люди, — начал Сергей, делая к ней неуверенный шаг. Он был в том же мятом домашнем костюме, что и прошлой ночью. — Я всё осознал. Это был ужасный, непростительный поступок. Я с ума сошёл. Я не спал всю ночь. Прости меня. Давай начнём всё сначала.
Она посмотрела на него. На этого испуганного, раздавленного, внезапно съёжившегося мужчину, который ещё вчера вечером был грозным, ревущим тираном. И не почувствовала ничего, кроме лёгкой брезгливости.
— Мне нечего тебе сказать, Сергей. Я пришла за своими вещами. И чтобы забрать сына. Он собирается?
— Он в своей комнате. Не выходит. Не разговаривает со мной, — голос Сергея дрогнул, в нём послышались слезинки. — С самого утра.
— Не удивительно, — холодно, без тени сочувствия сказала Анна и направилась к комнате сына.
Она постучала и вошла без разрешения. Артём сидел на кровати, уткнувшись в экран телефона. Он поднял на неё заплаканные, покрасневшие глаза.
— Мама… это правда? То, что папа сказал? Что ты подала на развод и забираешь половину всего?
Она подошла, села рядом, обняла его за плечи, прижала к себе. Он был уже почти её роста.
— Всё правда, родной. Всё уже заканчивается. Собирай свои вещи. Самые нужные. Поедем ко мне. Вернее, пока поживём у бабушки. А потом найдём себе новую квартиру. Хорошую, светлую, нашу.
— Правда, мам? — он смотрел на неё с надеждой, смешанной со страхом. — Нам не надо будет здесь жить?
— Да, это правда. Тебе не придётся больше жить в этом цирке уродов. Я тебе обещаю.
Она вышла из комнаты, оставив сына собирать чемодан. Сергей стоял в коридоре, прислонившись лбом к косяку двери. Он смотрел на неё потерянно, по-детски беспомощно.
— Что теперь будет? — спросил он глухо.
— Теперь будет так, как положено по закону. Мы разделим всё пополам. Ты можешь выкупить мою долю в этой квартире по рыночной стоимости, либо мы её продадим и деньги поделим. То же самое с бизнесом. Ты либо выкупаешь мою долю, либо мы продаём его с торгов, и выручку делим. Мой адвокат вышлет тебе все документы и разъяснения.
— Но бизнес… это же моё дело всей жизни! — простонал он, и в его голосе послышалась настоящая боль. — Я его с нуля создавал!
— Нет, Сергей. Это было наше с тобой дело. А теперь это просто актив. Который мы поделим. Как и всё остальное.
Валентина Петровна, всё это время молча наблюдавшая, не выдержала. Она бросилась вперёд, её лицо исказила маска ярости.
— Да как ты можешь так с ним поступать! Он же твой муж! Ты его губишь! Ты хочешь оставить его без гроша, на улице! Да я тебя в суд за клевету и мошенничество отправлю!
Анна медленно повернулась к ней. Она подошла к свекрови вплотную. Они были одного роста, и теперь их взгляды встретились на одном уровне.
— Валентина Петровна, — сказала Анна тихо, но так, что каждое слово било, как хлыст, оставляя кровавые полосы. — Вы двадцать лет планомерно губили нашу семью. Вы вбивали клин между мной и вашим сыном. Вы радовались нашим ссорам, вы подпитывали его неуверенность и раздували его обиды. Вы растили его слабым, зависимым от вашего мнения, вечным мальчиком. И вы добились своего. Вы разрушили его жизнь. Но знайте… — Анна сделала маленькую, выразительную паузу, наслаждаясь выражением леденящего ужаса и прозрения, медленно сползающим с лица старухи. — …теперь он будет жить с вами. В той вашей старой, тёмной однушке на окраине, которую вы, я уверена, с присущей вам мудростью, не забыли оформить на себя. Без денег. Без бизнеса. Без жены. Без внука, который, я уверена, после всего случившегося будет навещать вашего сына очень и очень редко. Только вы и он. Наедине со всеми его обидами, претензиями и осознанием того, что он всё проиграл. Окончательно и бесповоротно. Наслаждайтесь же плодами своего многолетнего труда. Вы же этого хотели? Чтобы ваш сынок всё время жил под маминой юбкой?
Она развернулась и пошла обратно в комнату к сыну, оставив их двоих в коридоре — раздавленного, уничтоженного мужчину, по щекам которого текли тихие, беспомощные слёзы, и его мать, в глазах которой медленно угасала всякая жизнь, всякая спесь, сменяясь леденящим душу, абсолютным осознанием того, что её стратегия, её жизнь, её борьба — всё это в конечном счёте привело к сокрушительному, тотальному поражению.
Через месяц Анна стояла на просторном, ещё пахнущем свежей штукатуркой балконе новой, светлой двухкомнатной квартиры в строящемся районе. Она смотрела на закат, окрашивающий небо в нежные персиковые и сиреневые тона. Внизу, на новой детской площадке, шумели дети, по улице зажигались фонари, растягивая длинные тени. В квартире пахло свежей краской, новым ламинатом и чем-то безвозвратно новым — надеждой. Её сын возился в своей комнате, расставляя книги по только что собранным полкам.
Они с Сергеем окончательно подписали все документы на развод и раздел имущества неделю назад. Он в срочном порядке продал свою долю в бизнесе инвесторам, чтобы выкупить её долю в квартире. У него остался дом, но не осталось Дела Всей Жизни. У неё остались деньги, свобода, тишина и уверенность в завтрашнем дне.
Она больше не боялась будущего. Оно было чистым, нетронутым листом, на котором она могла написать всё, что захочет. Поступить на заочное, о котором всегда мечтала. Найти новую работу. Просто жить, не оглядываясь на чьё-то недовольное лицо.
Анна глубоко вздохнула, вбирая в себя прохладный, уже по-осеннему свежий воздух. Она не чувствовала ни злости, ни обиды, ни даже удовлетворения от мести. Только лёгкую, светлую грусть по тому, что могло бы быть, но не случилось, по тем иллюзиям, которые она так долго хранила. И бесконечную, молчаливую благодарность той последней капле, той ночи, тому страху, которые дали ей силы всё это пережить, выстоять и выйти из огня не пеплом, а закалённой сталью.
Она обернулась, услышав шаги сына. Он вышел на балкон и встал рядом, тоже опершись на перила.
— Красиво тут у нас, — сказал он, глядя на разгорающееся зарево.
— Да, — улыбнулась Анна. — Очень красиво. И это, знаешь, только самое начало. Настоящее начало.
Она обняла его за плечи, и они стояли так молча, слушая, как новый, незнакомый ещё город засыпает под их окнами, обещая им новую, спокойную, предсказуемую жизнь. Жизнь, в которой больше не было места предательству, унижению и чужому, ядовитому шепоту. Только тихая, прочная надежда. И её победа, тихая, но такая значимая.