Оглушительный удар, сухой и резкий, отбросил её к стене, заставив вздрогнуть хрупкие стёкла в серванте. Не столько жгучая, пульсирующая боль в щеке, сколько сам звук – хлёсткий, влажный, неприлично громкий – парализовал волю. Свет от лампы под пыльным абажуром распался на тысячи искр, и комната на мгновение поплыла, потеряв чёткие очертания. Она не закричала и не заплакала. Она лишь смотрела, широко раскрыв глаза, на лицо мужа, искажённое гримасой, в которой не осталось ничего от того человека, за которого она выходила замуж, – только чистая, животная ярость. А за его спиной, в глубоком кожаном кресле, подобном трону посреди их скромной гостиной, сидела его мать. И на её тонких, поджатых губах играла едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка.
Всё началось этим утром, в дымчатых сумерках зимнего дня, наполненного обманчивым, хрупким спокойствием. Марина стояла у окна, проводя горячим утюгом по сорочке мужа. Пар с шипением вырывался из-под подошвы, выравнивая складки на ткани, и этот звук был единственным в застывшей тишине дома. За стеклом, в мареве снежной круговерти, медленно падал снег. В такие редкие моменты затишья ей казалось, что и жизнь можно так же выгладить, утюгом бесконечного терпения и былой любви, убрать все заломы и зацепы обид, вернув первоначальную гладь.
Она поймала своё отражение в тёмном стекле – усталое, осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами, проступившие за последние годы. Сколько лет этой пытке? Казалось, целая вечность пролетела с тех пор, как они с Сергеем, молодые, полные радужных надежд, въехали в эту «двушку» в панельном доме на самой окраине города. Он тогда только устроился на завод инженером, а она работала в районной библиотеке. Денег вечно не хватало, но они были настоящей командой, деля пополам все трудности и радости. Она свято верила в это.
– Я так рад, что ты у меня есть, дорогая, –часто говорил Сергей, – ты моя опора и поддержка.
Потом родилась Лидочка, и Марина, не раздумывая, ушла с работы, чтобы целиком посвятить себя дочке. А когда девочке исполнилось три года, грянула беда – поражение почек, тяжелейшее осложнение после, казалось бы, обычного гриппа. Потребовались дорогие импортные лекарства, постоянные, изматывающие поездки к столичным специалистам. Все их скромные сбережения, отложенные на машину, растворились. Сергей стал задерживаться на работе, приходил всё более мрачный и замкнутый, а его некогда тёплый взгляд потух. И тогда, словно злой рок, в их семейной жизни появилась Валентина Степановна.
Она приехала «погостить на недельку» после скоропостижной смерти своего второго мужа и словно вросла в их дом, в их быт, в их проблемы. Сначала на неделю, потом на месяц, и вот уже почти год как она полновластно занимала бывшую Лидину комнату, а девочка ютилась в проходной гостиной на старом раскладном диване.
Марина глухо вздохнула, отложила остывающий утюг. Сегодня суббота, Сергей дома, и это не сулило ничего хорошего. Нужно было готовить обед. Она на мгновение зашла в свою спальню, присела на край потёртой кровати. На тумбочке, под слоем пыли, лежала толстая папка с медицинскими заключениями и выписками Лиды. Последнее из них, датированное прошлым месяцем, вселяло осторожный оптимизм – врачи говорили о стойкой ремиссии и сняли часть ограничений. «Скоро, совсем скоро дочка пойдёт в школу, – с надеждой подумала Марина, – и я смогу наконец выйти на работу, начать всё заново». Она уже договорилась со своей старой подругой Ириной, которая недавно открыла небольшой, но успешный цветочный магазин. Мысли о возвращении к нормальной, самостоятельной жизни, где не нужно было отчитываться за каждую потраченную копейку, согревали её изнутри.
Из гостиной донёсся нарочито громкий, слащавый голос Валентины Степановны:
— Серёженька, иди чай пить, пока не остыл! Я специально для тебя твои любимые плюшки с вишнёвым повидлом купила в той булочной, что у метро. Вижу, что ты весь день как пришибленный ходишь. Словно дома тебе не рады. Хотя, может быть, оно так и есть.
Марина сжала кулаки так, что побелели костяшки. «Терпи, – сурово сказала она себе, глядя в пустоту. – Всё скоро изменится. Очень скоро».
Обед прошёл в тягостном, давящем молчании, которое нарушал лишь звон ложек о тарелки. Лида, тонко чувствуя нависшее в воздухе напряжение, притихла, сгорбившись, и почти не притронулась к еде, лишь перебирала картофельное пюре вилкой. Сергей упорно смотрел в свою тарелку, избегая встречаться взглядом и с женой, и с матерью. Валентина Степановна, напротив, была необычайно разговорчива и оживлена.
— Мясо сегодня какое-то жилистое, жуётся с трудом, – заметила она, с отвращением отодвигая полупустую тарелку. – Наверное, опять экономишь, Мариночка? Понимаю, сложно сейчас, одна зарплата на всех. Хотя Серёжа у нас золотой, настоящий добытчик, сколько на вас троих зарабатывает. И на лекарства дорогие, и на еду, и на коммуналку за эту каморку. Непомерно тяжело мужчине одному такую ношу на своих плечах тащить.
Сергей поморщился, не поднимая глаз.
— Мама, хватит уже, хватит этих разговоров за едой.
— Что хватит? Я правду говорю, горькую, да правду! – не унималась старуха. – Вон, у Нины Ивановны с пятого этажа сын, так тот жене и шубу норковую купил, и в Турцию на Новый год возил. А ты тут в четырёх стенах сидишь, будто в тюрьме какой… – она многозначительно, с презрением оглядела скромную, потрёпанную обстановку тесной кухни.
Марина молчала, стиснув зубы, чувствуя, как по спине бегут противные, холодные мурашки. Она знала, что любое её слово, любой вздох будет немедленно использован против неё, перевёрнут и представлен в самом невыгодном свете. Она молча встала и начала собирать со стола грязную посуду.
— Мама, можно я пойду, мне уже не хочется? – тихо, почти шёпотом спросила Лида, глядя на маму умоляющими глазами.
— Иди, солнышко, иди, – мягко ответила Марина, с трудом выдавливая из себя улыбку. – Ложись, отдохни немного.
Девочка пулей выскочила из-за стола и убежала в гостиную, через мгновение оттуда донёсся звук включённого телевизора. В кухне воцарилась ещё более гнетущая тишина. Сергей с мрачным видом подошёл к окну, распахнул форточку и закурил, выпуская струйки дыма в морозный воздух. Валентина Степановна, видя его подавленное состояние, решила нанести решающий удар.
— И зачем ты только на этой библиотекарше безродной женился, я до сих пор не пойму и не приму, – начала она, ядовито растягивая слова. – Ни кола ни двора за душой, бесприданница. Думала, хоть характер золотой, ан нет – воды не замутит, мышь серая. Сидит понимаешь, на твоей шее, Серёжа. Обыкновенная иждивенка. И дочку свою больную тебе на воспитание подкинула, обузой на всю жизнь.
Марина застыла у раковины, зажав в руке тарелку. Спина её напряглась, стала твёрдой и неподвижной, как струна. Она медленно, очень медленно обернулась, и в её глазах, впервые за долгие годы, заплясали опасные зелёные огоньки.
— Валентина Степановна, я вас настоятельно прошу – никогда не говорите так о моей дочери. И уж тем более не называйте меня иждивенкой. Вы не знаете и десятой доли того, что происходит на самом деле.
Свекровь фыркнула, изобразив на лице брезгливую насмешку.
— А ты вообще кто такая, чтобы командовать, скажи на милость? Мой сын с утра до ночи, не разгибая спины, на тебя пашет, а ты дома сидишь, руки сложа, в потолок плюёшь. Хозяйство вести – не великая работа, не в шахте же уголь грузить. Любая дура, было бы желание, справится.
— Я сижу с больным ребёнком! – голос Марины внезапно дрогнул, прорвалась наружу долго копившаяся, выстраданная боль. – Вы же прекрасно знаете, что Лиде нужен был постоянный уход, что я…
— Знаю, знаю, всё я знаю, не рассказывай, в тысячный раз! – свекровь махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – У всех дети болеют, это не повод руки опускать. Но нормальные женщины, любящие своих мужей, и работу находят, и дом в идеальном порядке содержать умудряются, а не ноют постоянно, как потерпевшие. Ты сама-то на себя посмотри, какая ты стала – кость да кожа, одни скулы торчат. Мужу на тебя извини, смотреть тошно, не то что любить.
Сергей резко, словно его дёрнули за верёвочку, повернулся от окна, и его лицо исказила судорога бессильной ярости.
— Прекратите немедленно! Надоели уже! Вы мне всю душу вытрепали вдвоём, не даёте ни минуты покоя! Марина, прекрати хамить моей матери, ты слышишь меня?
— Я… я хамлю? – она не верила своим ушам, глядя на него в оцепенении. – Сергей, ты что, ослеп и оглох? Ты действительно не слышишь, что она говорит, какие гадости мне в лицо льёт?
— Я слышу, что моя собственная жена не может найти общего языка с моей матерью, не может проявить элементарного уважения к старшему человеку! – кричал он, трясясь от гнева. – Чего ты от неё хочешь? Она приехала, чтобы помочь нам, поддержать в трудную минуту!
— Как помочь? – слово вырвалось у Марины горьким, обжигающим криком. – Чем она нам помогает? Тем, что отравляет каждый наш день, каждую семейную трапезу? Тем, что нашептывает тебе эти гадости, эти ядовитые сплетни, когда меня нет в комнате? Она не помогает, Сергей, ты должен наконец это понять! Она планомерно, день за днём, разрушает нашу семью, вбивает клин между нами!
Валентина Степановна с театральным ужасом приложила ладонь к области сердца, с таким видом, словно её сейчас хватит удар прямо здесь, на кухне.
— Вот, видишь, Серёжа? Видишь, как она на меня, на старую женщину, кричит, глазами сверкает? Я тут душу вкладываю, помогаю по хозяйству, с Лидочкой сижу, когда ей к врачу надо съездить, а она… она неблагодарная, чёрствая баба! Всю твою доброту замечать не хочет, а мою так тем более!
Сергей сделал резкий шаг в сторону Марины. Его лицо побагровело, налилось кровью, а глаза стали стеклянными, пустыми и чужими, будто безумными.
— Аппетит у тебя, я смотрю, действительно неплохой вырос, – прошипел он, и слюна брызнула из уголков его губ. – На мои, заметь, харчи ещё и на мою родную мать зубы точить вздумала? Хватит уже сидеть на моей шее, иждивенка проклятая!
Он не кричал. Он произнёс эти слова сквозь стиснутые зубы, тихо, хрипло и оттого невероятно страшно. И тут же, резко, со всей дури, не раздумывая, ударил её раскрытой ладонью по лицу.
Мир остановился, замер в немой сцене. Пронзительный звон в ушах заглушил все остальные звуки. Марина, не удержавшись на ногах, отлетела к притолоке, больно ударившись плечом об острый косяк двери. Она медленно, как в дурном сне, скользнула по стене на линолеум, инстинктивно прижимая ладонь к пылающей, онемевшей щеке. Она не смотрела на Сергея, на его внезапно опустевшее лицо. Она смотрела поверх него, на Валентину Степановну. Та не шелохнулась в своём кресле, не сделала ни малейшего движения, чтобы вмешаться. Но её холодные, голубые, как лёд, глаза сияли нескрываемым, торжествующим ликованием. Уголки её тонких губ были подняты в едва заметной, но безошибочно читаемой усмешке удовлетворения. Она добилась своего, достигла цели, к которой шла все эти долгие месяцы. Она вновь превратила своего взрослого сына в того самого запуганного мальчишку, который бьёт посуду в ярости и слушается в итоге только одну маму.
В проём кухни, заливаясь слезами, робко заглянула перепуганная Лида. Увидев маму, сидящую на полу у стены, она вскрикнула, коротко и пронзительно, и бросилась к ней, обвивая руками её шею.
— Мамочка! Мамочка, что с тобой? Что он тебе сделал?
Сергей застыл на месте, будто вкопанный, глядя на свою собственную руку с оттопыренными пальцами, как будто видел её впервые в жизни. Слепая ярость мгновенно схлынула, сменяясь полным ошеломлением, а затем – леденящим душу, тошнотворным ужасом содеянного. Он неуверенно потянулся к Марине, его рука дрожала мелкой дрожью.
— Марина… прости… я… я не хотел…
Но она уже поднималась на ноги, с трудом опираясь на хрупкое плечо дочери. Не глядя на него, не глядя на торжествующую, как цезарь, свекровь, она молча, прямой и неожиданно гордой походкой, вышла из кухни и увела за собой рыдающую девочку.
Они заперлись в спальне, щёлкнув замком на ключ. Лида прижималась к ней, вся вздрагивая от сдерживаемых рыданий, её маленькое тельце била крупная дрожь.
— Мама, папа… папа тебя ударил? Правда ударил? За что? Это всё бабушка, это она его научила, это она его заставила! Я её ненавижу!
— Тихо, солнышко моё, тише, всё уже прошло, – шептала Марина, машинально гладя её по мягким волосам. Её собственная рука предательски дрожала. Щека горела огнём, но внутри, в самой глубине души, был лишь лёд. Абсолютный, безмолвный, решающий холод, сковавший все чувства. – Всё хорошо, ничего страшного не случилось. Успокойся, у нас всё будет в порядке.
— Неправда, это очень страшно! Я теперь боюсь папу! Я боюсь на него смотреть! – всхлипывала девочка, вжимаясь в мать.
Марина закрыла глаза, чувствуя, как по её спине пробегает холодок. Она тоже боялась. Но не Сергея, не его сиюминутной ярости. Она боялась той жизни, в которую они медленно, но верно погрузились, как в трясину. Жизни в постоянном, изматывающем напряжении, в ежеминутном ожидании новой колкости, нового унижения, очередного ядовитого замечания. Она терпела всё это ради дочери, ради призрака прошлого счастья, ради той искорки надежды, что ещё теплилась в груди. Но этот удар, этот подлый, предательский удар… он разбил всё вдребезги, разрушил последние иллюзии. Он стал той самой точкой невозврата, перейти которую было уже невозможно.
За дверью послышались тяжёлые, неуверенные шаги. Сергей постучал костяшками пальцев, тихо, почти несмело.
— Марина… Открой, пожалуйста. Прошу тебя, давай поговорим.
Она молчала, прижимая к себе дочь, глядя в одну точку на обоях.
— Марина, я не знаю, что на меня нашло, какая-то помутнение… – его голос за дверью дрожал, срывался на фальцет. – Я с ума сошёл, я чокнутый! Прости меня, ну пожалуйста, прости! Открой дверь, я должен увидеть тебя, должен извиниться.
Она медленно поднялась с кровати, подошла к двери, но не стала отпирать замок, лишь прикоснулась ладонью к шероховатой поверхности дерева.
— Уйди, Сергей. Просто уйди. Сейчас я не могу с тобой разговаривать.
— Я не уйду, не уйду отсюда, пока ты не простишь меня! Пока не скажешь, что всё будет хорошо! – в его голосе послышались нотки истерики.
— Я не прощу. Никогда, ты понял меня? Теперь оставь нас в покое, уйди, – её собственный голос прозвучал удивительно ровно и холодно, будто это говорил совсем другой человек.
Он постоял ещё несколько мгновений в гробовой тишине, потом его шаги, тяжёлые и беспомощные, медленно затихли в коридоре. Марина прислонилась лбом к прохладной поверхности двери, закрыв глаза. Внутри не было ничего – ни злости, ни обиды, ни даже боли. Было лишь одно – окончательное, выстраданное решение, созревшее, как нарыв.
Она подошла к старому, потёртому шкафу, встала на цыпочки и достала с самой верхней полки запылившуюся картонную коробку из-под обуви. В ней, под стопкой старых фотографий и девичьих безделушек, лежали её основные документы и большой, плотный белый конверт из крафтовой бумаги. Он был аккуратно запечатан. Она провела по нему пальцами, чувствуя подушечками рельефную печать. Время пришло. Тот самый час, которого она одновременно и боялась, и ждала все эти месяцы.
Она уложила перепуганную Лиду спать, долго сидела рядом в темноте, не двигаясь, пока дыхание девочки не стало ровным и глубоким, а пальцы не разжали своего цепкого хвата за её рубашку. Потом, крадучись, вышла в пустую, тёмную гостиную. Сергей сидел на том самом раскладном диване, опустив голову в ладони, и его плечи судорожно вздрагивали. Валентины Степановны не было видно – она, видимо, удалилась в свою завоёванную комнату, чтобы в тишине насладиться плодами своей победы.
Марина, не говоря ни слова, прошла на кухню, зажгла свет и поставила тяжёлый белый конверт на середину стола, на самое видное место. Он был плотным, увесистым, и его содержимое казалось несоразмерным его физическому весу. Он содержал в себе не просто официальные бумаги с печатями – он содержал в себе безмолвный приговор. Приговор их старой, изжившей себя жизни, их рухнувшим отношениям.
Она вернулась в спальню, прилегла рядом с дочерью, укрывшись одним одеялом, и стала ждать, глядя в потолок. Она не спала, не могла сомкнуть глаз. Она лишь прислушивалась к звукам затихающего дома, к скрипу половиц, к шорохам за стеной. Спустя какое-то время, уже далеко за полночь, она услышала, как скрипнула дверь в гостиной, и тяжёлые, шаркающие шаги направились на кухню. Сергей, должно быть, пошёл пить воду. Или просто метаться по дому в бессильном, запоздалом раскаянии.
На кухне на мгновение воцарилась тишина. Потом – шорох бумаги, резкий, как выстрел. Он нашёл конверт.
И тогда раздался тот самый звук, которого она бессознательно ждала, того самого катарсиса. Сначала – оглушительная, звенящая тишина, а потом, разорвав её, – сдавленный, почти звериный, полный неподдельного ужаса и отчаяния вопль. Вопль, от которого кровь стыла в жилах и по коже бежали ледяные мурашки.
— Нет, нет, нет! Этого не может быть! Этого не может быть!
Марина медленно поднялась с кровати, накинула на плечи халат и вышла на кухню. Сергей стоял, прислонившись к краю стола, сжимая в дрожащих, побелевших пальцах несколько листов бумаги. Его лицо было землисто-серым, без единой кровинки, маска ужаса застыла в его широко раскрытых глазах. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось полное, абсолютное непонимание, панический страх и какое-то животное отчаяние.
— Что… что это, Марина? – прошептал он, и его голос сорвался на шёпот, он тряс в воздухе распечатанными документами. – Что это такое? Объясни мне!
— Это то, что ты так хотел увидеть все эти годы, – её голос был удивительно спокоен, холоден и ровен, будто она говорила о погоде. – Неопровержимое доказательство, что я не иждивенка, каковой ты меня только что назвал. Доказательство, что я не сижу на твоей шее и не пользуюсь твоими «харчами».
Он уставился на бумаги снова, вглядываясь в строки, как будто надеясь, что они вот-вот растворятся в воздухе, окажутся миражом.
— Договор… купли-продажи… На эту квартиру? Но как? Каким образом? За какие, прости господи, деньги? У нас же не было ни копейки!
— За мои деньги, Сергей. Мои, кровные, – отчеканила она, глядя на него прямо, не мигая. – Три года назад, когда Лиде поставили тот страшный диагноз и стало ясно, что твоей зарплаты инженера на всё не хватит, я поняла – нужно действовать. Я пошла работать. Но не в библиотеку, на полставки. Я устроилась в крупное агентство недвижимости. В ту самую контору, где работала моя подруга Ира, помнишь, мы с ней иногда общались? Первый год был настоящим адом, я не желала бы такого и врагу. Я вставала в пять утра, готовила тебе завтрак, отводила Лиду в сад, если она была в состоянии его посещать, а потом бежала на работу. Целый день на ногах, бесконечные показы, нервные клиенты, кипы договоров, истерики и срывы. Потом я мчалась забирать дочку, вела её по врачам, в поликлиники, ехала через весь город, готовила ужин, убиралась в квартире. А ночью, когда вы все уже спали, я сидела над отчётами, изучала рынок недвижимости, законодательство, учила всё с нуля.
Он слушал её, затаив дыхание, и его лицо вытягивалось, становясь всё более испуганным и потерянным, будто он не узнавал женщину, стоявшую перед ним.
— Но… почему? Почему ты мне ничего не сказала? Почему скрывала? Мы же могли как-то договориться…
— Потому что ты не захотел бы этого слушать! – в её голосе, наконец, прорвалась наружу вся накопленная боль, всё унижение этих лет. – Ты бы сказал: «Не унижайся, не позорь меня, я мужчина, я должен всё обеспечивать сам!». А Лиде нужны были деньги здесь и сейчас, а не когда твоя мужская гордость наконец смирится с жестокой реальностью! Я сказала тебе, что подрабатываю репетиторством по русскому языку у пары школьников, помнишь? А все деньги, которые я зарабатывала, и это были очень даже неплохие деньги, я откладывала. Буквально копейка к копейке. Я продавала чужое жильё, чужие квартиры и дома, чтобы спасти свою собственную дочь и… чтобы однажды купить нам с ней наш собственный, отдельный угол. На случай, если…
— Если что? – он всё ещё не мог поверить в реальность происходящего, не мог соединить в голове все факты. – Если что, Марина?
— Если твоя мать окажется сильнее наших с тобой отношений! Если ты, в конце концов, поверишь её ядовитым речам, а не мне, своей жене! Если ты когда-нибудь назовёшь меня иждивенкой и ударишь, как сделал сегодня! – она почти кричала теперь, и каждая её фраза была острее ножа, больнее новой пощёчины. – Я купила эту квартиру, Сергей, два месяца назад. Через доверенное лицо, через подставу, чтобы ты ничего не узнал и не смог мне помешать. Она находится в соседнем доме, окна выходят на маленький сквер. Я сама, втихаря, делала там ремонт по вечерам, пока ты был уверен, что я хожу на «курсы кройки и шитья», чтобы «хоть чем-то полезным заняться». Я готовила нам путь к отступлению. Наш с Лидой путь. Путь к свободе.
Сергей отшатнулся, словно получил новый, ещё более сокрушительный удар.
— Ты… ты купила целую квартиру? Самостоятельно, на свои, заработанные деньги? Значит, всё это время… все эти годы…
— Все эти годы я одна тащила на своём горбу нашу семью, твою больную дочь и твою ядовитую, как змея, мать, – холодно и безжалостно закончила она за него. – А ты лишь свысока смотрел на меня, уставшую и измотанную, и покорно слушал, как твоя мать день за днём убеждает тебя, что я – никчёмная обуза, серая, неблагодарная мышь.
Он опустился на ближайший стул, словно у него подкосились ноги. Бумаги выскользнули из его ослабевших пальцев и бесшумно разлетелись по грязному линолеуму.
— Марина… прости… я… я не знал… я ничего не видел, не замечал… Я слепой, глупый дурак…
В дверном проёме, привлечённая голосами, появилась Валентина Степановна. Она была бледна, как полотно, её недавнее торжество бесследно испарилось, сменившись плохо скрываемой, панической тревогой.
— Что тут у вас опять происходит? Серёжа, что это за спектакль? Что это за бумаги?
Сергей медленно поднял на неё глаза. И в его взгляде, впервые за многие-многие годы, не было ни капли сыновьей почтительности или снисхождения. Там была лишь чистая, беспримесная ненависть, клокочущая и яростная.
— Это, мама, результат твоих многолетних «трудов». Плоды твоего вранья и отравы, которую ты мне в уши лила. Марина купила квартиру, сама. На свои, заработанные тяжёлым трудом деньги. Пока ты с упоением внушала мне, что она никчёмная иждивенка, не стоящая моего мизинца, она одна кормила нашу семью, лечила нашу дочь и обеспечивала нам всем будущее. А я… я идиот, тебе поверил. Я предал её.
Валентина Степановна попыталась сохранить остатки самообладания и достоинства, выпрямив спину.
— Ну и что, что купила? Наверное, у какого-нибудь любовника деньги взяла, у своего богатого покровителя! Или, того хуже, украла, подделала документы! Честным путём такие деньги не зарабатывают!
Сергей резко встал, с такой силой, что стул с грохотом отъехал назад, и она в страхе отпрянула от него, прижимая руки к груди.
— Хватит, замолчи! – его голос гремел, сотрясая стены маленькой кухни. – Ни одного слова больше! Ни одного ядовитого звука! Ты отравила мне всё детство, ты отравила мой брак, ты уничтожила всё, к чему я прикасался! Ты добилась того, что я, подняв на неё руку, ударил единственную женщину, которая по-настоящему любила меня и делала для меня всё, не требуя ничего взамен! Ты разрушила всё до основания! Убирайся из моего дома немедленно!
— Серёжа, сынок, опомнись! Я же твоя мать, родная кровь! – захныкала она, пытаясь сыграть на последних чувствах.
— Нет, после всего случившегося у меня нет матери, – отрезал он, и его слова висели в воздухе, как ледяные сосульки. – Моя настоящая мать никогда не смогла бы сделать того, что сделала ты. Убирайся завтра же. Ищи себе комнату в общежитии для престарелых или самую дешёвую съёмную квартиру. Я буду платить тебе алименты, как положено по закону, до последней копейки. Но больше я тебя не знаю, и ты мне не родной человек.
Валентина Степановна наконец поняла, что игра окончательно проиграна, что все карты биты, а её власть над сыном безвозвратно рухнула. Её лицо исказилось от бессильной злобы и страха перед неизвестностью. Она что-то беззвучно пробормотала, шмыгнула носом и, потёрто шлёпая стоптанными тапочками, навсегда вышла с кухни, из их жизни.
Сергей снова повернулся к Марине. В его глазах стояли слёзы, которые он уже не пытался скрыть, они текли по его щекам, оставляя мокрые следы.
— Марина… что мне теперь делать? Скажи, прошу тебя. Я всё сделаю, всё, что угодно. Я уволюсь с завода, пойду на твою работу, буду мыть там полы, разносить кофе, только дай мне шанс, прости меня. Не уходи, пожалуйста…
Она смотрела на него – сломленного, жалкого, беспомощного, наконец-то прозревшего, но так поздно, так безнадёжно поздно. И не чувствовала абсолютно ничего. Ни жалости, ни триумфа, ни былой любви. Лишь одну всепоглощающую, костную усталость.
— Слишком поздно, Сергей. Ты не просто ударил меня сегодня, – тихо, но очень чётко сказала она. – Ты годами позволял ей унижать меня, оскорблять, ты смотрел сквозь пальцы на все её выходки, ты закрывал глаза на правду, потому что так было проще. Ты в итоге поверил, что я – обуза. Доверие, однажды разбитое вдребезги, не склеить и не вернуть, даже мешком купюр размахивая. Его нельзя купить, как вот эту квартиру. Его можно только заслужить, заработать годами уважения и поддержки. А ты свой последний шанс заработать его… только что безвозвратно потерял.
Она развернулась и пошла прочь из кухни. На этот раз – навсегда.
Ровно через час, собранные и молчаливые, они с Лидой, взяв только два самых необходимых чемодана с вещами и документами, уже стояли в подъезде своего старого дома. Снег всё так же падал за стеклом, густой, безмолвный и равнодушный, застилая белым саваном все следы их прошлой, рухнувшей жизни. Они молча прошли через двор, оставляя на свежем снегу цепочку аккуратных следов, и зашли в соседний, точно такой же серый панельный дом.
Новая, пахнущая свежей краской, деревом и свободой квартира встретила их тишиной и спокойствием. Мебели было немного – только самое необходимое, купленное Мариной втайне ото всех в течение последних месяцев. Но здесь было чисто, светло и не было того давящего, чужого, враждебного присутствия, которое отравляло каждый день в старом доме.
Лида, измотанная слезами и переживаниями, быстро уснула в своей новой, настоящей, отдельной комнате, уютно устроившись под тёплым одеялом. Марина подошла к большому окну в гостиной. Внизу, в жёлтом свете уличных фонарей, метались и кружились в безумном танце миллионы снежинок. Она смотрела на тёмный, расплывчатый силуэт своего старого дома, на тускло светящееся окно их бывшей кухни, где вероятно, до сих пор сидел в одиночестве и безысходности Сергей.
Она не чувствовала радости или торжества победителя. Не чувствовала даже облегчения. Была лишь огромная, давящая пустота, наступившая после долгой, изматывающей битвы, вытянувшей из неё все соки. Но где-то в самой глубине этой пустоты, на самом её дне, начинал пробиваться крошечный, хрупкий, но живучий росток – надежда. Надежда на новую жизнь. На жизнь без постоянных криков, без унизительных оскорблений, без ежеминутного страха и необходимости оглядываться. На жизнь, в которой она была полноправной хозяйкой своей собственной судьбы.
– Мамочка, а что теперь? – с волнением в голосе спросила Лидочка. – Мы остались совсем одни!
– Пока мы есть друг у друга, мы не одни. Мы справимся, мы будем самыми счастливыми.
Она потянулась и взяла со стола простую деревянную рамку со старой, немного выцветшей фотографией – на ней она с Лидой, обе заливаются счастливым, беззаботным смехом где-то в парке, в солнечный день. Она аккуратно поставила её на подоконник, чтобы смотреть на неё каждое утро. Завтра будет новый день. Первый день их новой жизни.