Оксана стояла перед зеркалом в прихожей своего же дома и не узнавала себя. Отражение в позолоченной, вычурной раме — это была не она. Это был манекен, наряженный в дорогое, удушающе тесное чёрное платье. Это была идеальная, будто вылепленная из лака причёска, от которой ныли корни волос и болела голова. Это было лицо-маска, на создание которого ушёл целый час кропотливой работы — тональный крем, скрывающий землистый оттенок кожи от бессонных ночей, румяна, имитирующие румянец, алые, как свежая рана, губы и глаза, искусно подведённые тушью, но смотревшие абсолютно пусто. В них не было Оксаны.
Из гостиной доносился голос мужа. Он говорил по телефону, и его голос, громкий, напористый, рубящий фразы, каким он говорил с подчинёнными, резанул по нервам. Оксана автоматически, дрожащей рукой, поправила и без того идеальную прядь. Сегодня был тот самый вечер, которого она боялась. Благотворительный бал в отеле «Гранд-Европа». Ей снова придётся надевать улыбку, как это платье, кивать, как заводная кукла, изображать счастливую, преуспевающую жену Анатолия Семёнова.
Она закрыла глаза, и память, вопреки воле, выхватила из прошлого другой образ. Их крохотная кухня в хрущёвке, пропахшая чаем и свежей выпечкой. Скрипучий стол, заваленный чертежами. Он, ещё не Анатолий, а просто Толя, худой, с горящими глазами, держал её руку в своих, шершавых от работы, и говорил, смеясь: «Ничего, Оксанка, выдержим. У нас всё будет. Всё, что пожелаешь. Я тебе обещаю». Тогда его глаза горели огнём. Теперь в них всё чаще вспыхивал холодный, стальной блеск. Особенно когда он выпивал.
— Ты что там, уснула? — его голос прозвучал уже прямо за дверью, заставляя её вздрогнуть. — Едем, я ненавижу, когда меня ждут.
Анатолий появился в проёме. Он был во фраке. Дорогом, сшитым на заказ у портного. Он окинул её оценивающим, быстрым, как удар скальпеля, взглядом. Так смотрят на вещь, проверяя, нет ли на ней изъяна.
— Ну, привела себя наконец, в божеский вид? — бросил он. — Ладно, пойдёт. Бриллианты надевай. Те, что я тебе в прошлом месяце подарил.
— Толя, они слишком… броские, — тихо, почти шёпотом, возразила Оксана. — Для благотворительного вечера не подойдут.
— Я сказал — надевай. Пусть видят, что я могу себе позволить. И чтобы ни у кого не осталось сомнений.
Оксана медленно, будто её пальцы весили по килограмму, открыла бархатную шкатулку. Бриллиантовое колье, тяжёлое и холодное, лежало на чёрном бархате, словно слепок изо льда. Оно шипело в лучах света тысячами мелких, злых искр. Она взяла его, и металл обжёг кожу холодом. Колье с щелчком замкнулось на её шее, давя на горло, как символ невысказанных слов.
Лимузин, чёрный и блестящий, плавно скользил по ночному городу, поглощаемому огнями рекламных щитов. Они с Анатолием молчали. Это молчание стало для них привычным, густым и плотным, как паутина, опутавшая их брак.
— Сегодня будут очень важные люди, — вдруг, ни к кому не обращаясь, произнёс Анатолий, уставившись в свой телефон. — Держись соответствующе. Не мямли, когда к тебе обращаются, и не уходи в себя, как в последнее время. Улыбайся, ты меня слышишь?
— Я всегда улыбаюсь, — ещё тише ответила она, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Мало, надо больше, шире. Научись уже, в конце концов, это не высшая математика. Ты же женщина, это твоя работа — быть украшением мужчины.
Он достал из внутреннего кармана фрака серебряную фляжку, отпил большой глоток виски. Потом, спустя минуту, сделал ещё один глоток. Оксана заметила это краем глаза, и знакомый спазм тревоги сжал её желудок. Пьяный Анатолий был подобен разорвавшейся бомбе — непредсказуемой и разрушительной. Он мог стать сентиментальным, разбрасываться деньгами, а мог — и это случалось всё чаще — оборачиваться жестоким, язвительным циником.
— Толя, может, поменьше сегодня? — осторожно, подбирая слова, начала она. — Вечер важный, а ты…
Он резко повернулся к ней, и его глаза, уже застланные алкогольной дымкой, сверкнули.
— Что ты сказала!? Ты мне теперь и указывать будешь? — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Не забывай, чьими усилиями ты сейчас едешь не в душном автобусе, а в машине с кожаным салоном, который стоит больше, чем та наша хрущёвка.
Женщина отвернулась к окну, глотая подступивший к горлу горький комок. Нет, она не забыла. Он напоминал ей об этом при каждой возможности.
Отель «Гранд-Европа» сиял в ночи, как гигантский, небрежно брошенный к ногам города хрустальный дворец. Подъезд был залит ослепительным светом софитов, алая ковровая дорожка стелилась, как поток свежей крови. Папарацци, стайкой голодных воробьёв, щёлкали камерами. Анатолий вышел из машины, и его лицо мгновенно озарилось широкой, дежурной улыбкой, которую Оксана втайне называла «бизнес-улыбкой». Он взял её под руку, и его пальцы, сильные и властные, впились ей в локоть.
Зал ошеломил своим размахом. Грандиозные хрустальные люстры, в которых отражались тысячи огней, полированный до зеркального блеска паркет, гул сотен голосов, смех, приглушённый и светский, звон бокалов. Воздух был густым и тяжёлым от смешения дорогих духов — цветочных, восточных, древесных. Анатолий уверенно вёл её сквозь эту толпу, легко кивая, пожимая руки, обмениваясь парой фраз. Он здесь был своим, хищником в стае таких же хищников. Оксана же чувствовала себя затерявшейся овечкой.
Их стол находился в непосредственной близости от сцены — почётное место, которое Анатолий обожал. Он тут же уселся, нашёл на столе хрустальный графин с виски и налил себе, не разбавляя. Оксана опустилась на стул, положила маленькую блестящую сумочку на колени и постаралась дышать ровно и глубоко, как учила когда-то психолог.
Именно тогда её взгляд упал на человека за соседним столом. Он сидел один, хотя стол был рассчитан на восемь персон. Мужчина в идеально сидящем, не кричащем смокинге. Лет пятидесяти, с проседью на висках, но с осанкой, выдававшей в нём военного или спортсмена. Но главное было не в этом. Главное было в том спокойном, незыблемом достоинстве, с которым он наблюдал за суетой зала. Он не суетился, не искал глазами знакомых, не пытался кому-то понравиться. Он просто присутствовал, и этого было достаточно, чтобы пространство вокруг него как бы выстраивалось по иным, более высоким законам. Оксана видела, как несколько человек почтительно подходили к нему, чтобы обменяться парой слов, и он отвечал им с лёгкой, чуть отстранённой вежливостью. Его звали Артём Сергеевич Аверьянов. Это имя она слышала в разговорах Анатолия — оно произносилось с тем особым тоном, в котором смешивались зависть, подобострастие и бессильная злоба.
Их взгляды встретились на мгновение. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и проницательными. Они не скользнули по её бриллиантам, не оценили линию декольте. Они смотрели прямо ей в глаза, и Оксана почувствовала, как по её спине пробежали мурашки, а щёки запылали. Она опустила взгляд.
Анатолий тоже заметил его. Он нервно провёл пальцем под воротничком рубашки.
— Видишь, кто рядом? — прошипел он, наклоняясь к ней так близко, что она почувствовала запах виски. — Это Аверьянов. Надо будет подойти, представиться. Оно того стоит.
— Он один. Может, не стоит мешать? — робко возразила Оксана.
— Дура, — отрезал он, и в его голосе не было даже злости, лишь холодное презрение к её недалёкости. — Такие шансы не упускают. Надо искать подходящий момент.
Вечер тянулся, как тяжёлый, кошмарный сон. Шли торги, выступали артисты, гремела музыка. Анатолий пил, непрерывно. Его лицо постепенно заливалось густым румянцем, голос становился громче, грубее. Он уже не просто кивал знакомым, а кричал через несколько столов, отпускал плоские, пошлые шутки, которые заставляли Оксану сжиматься от стыда. Она сидела, сжимая в руках бокал с минеральной водой, делая крошечные глотки, надеясь, что её не заметят. Что он оставит её в покое.
Но её мольбы остались неуслышанными.
— Что ты сидишь, как сыч на суку? — прошипел он ей, при этом улыбаясь во весь рот соседям по столу. Но его глаза, обращённые к ней, были полны злобы. — Улыбнись, я сказал! Или воды мало? Может, шампанского? Ты хоть понимаешь, сколько стоит твоё место здесь?
— Толя, пожалуйста, не надо, — её голос был тихим, как шелест листвы. — Всё хорошо. Я просто слушаю.
— Всё не хорошо, пока ты сидишь с таким лицом, как на похоронах! Ты одним своим видом портишь мне весь вечер и мою репутацию!
Он с силой поставил бокал, брызги виски попали на скатерть. Его рука заметно дрожала. Оксана видела этот знакомый, стеклянный блеск в его глазах — верный предвестник надвигающейся бури. Она мысленно молилась, чтобы этот кошмар поскорее закончился.
Наступил короткий перерыв перед началом главного аукциона. Музыка стихла. Гости встали, чтобы размяться, пообщаться, закурить. Анатолий тяжело поднялся. Он слегка пошатывался. Оксана инстинктивно потянулась к нему, чтобы поддержать, но он грубо, на глазах у соседей, оттолкнул её руку.
— Сиди, я сам.
Он сделал несколько неуверенных шагов, оглядывая зал пьяным, блуждающим взглядом. Его взгляд упал на соседний стол. На Артёма Сергеевича, который всё так же спокойно сидел, попивая красное вино и беседуя с подошедшим к нему пожилым мужчиной.
И в этот момент что-то щёлкнуло в Анатолии. Оксана видела это по его лицу. По той наглой, пьяной, самоуверенной усмешке, которая искривила его губы. Он взял со стола свой почти полный бокал, тяжело ступая, направился к соседнему столу.
Анатолий подошёл вплотную к Артёму Сергеевичу. Весь их стол, да и соседние, затихли, заворожённо наблюдая за разворачивающейся сценой. Оксана почувствовала, как кровь отливает от её лица, оставляя кожу ледяной. Ей казалось, что каждый человек в зале смотрит теперь на них.
— Артём Сергеевич! — голос Анатолия прорвал приглушённую атмосферу их уголка, прозвучав неуместно громко и грубо. — Разрешите обратиться!
Артём Сергеевич медленно, очень медленно поднял на него глаза. Его лицо было абсолютно невозмутимой маской. Ни тени раздражения, ни искорки интереса. Лишь холодное, вежливое ожидание.
— Я — Анатолий Семёнов. Владелец строительной компании «Семёнов-Холдинг». Очень рад знакомству!
Анатолий протянул руку для рукопожатия. Артём Сергеевич скользнул взглядом по его ладони, словно рассматривая нечто не слишком чистое, затем медленно, с явной небрежностью, пожал протянутую ему руку.
— Семёнов, — повторил он. Его голос был тихим, но настолько чётким и ясным, что он резанул слух, как лезвие.
— Да-да, он самый! — Анатолий сиял, приняв эту ледяную вежливость за одобрение. Он обернулся, отыскал взглядом Оксану и властно поманил её пальцем. — Иди сюда, Оксана! Представься Артёму Сергеевичу! Нечего скромничать!
Оксана хотела, чтобы пол разверзся и поглотил её. Её ноги стали ватными, недвижимыми. Она медленно, будто сквозь густую смолу, поднялась и не помня себя, подошла. Она чувствовала на себе десятки любопытных, сочувствующих, злорадных взглядов.
— Моя жена, Оксана, — с гордостью произнёс Анатолий, тяжело опуская руку ей на плечи, приковывая её к месту. Она застыла, как парализованная, под этим грузом.
Артём Сергеевич кивнул ей с той же неизменной, отстранённой вежливостью.
Анатолий сделал большой глоток из бокала. Потом ещё один, допивая до дна. Его глаза заблестели с новой, пьяной наглостью.
— Знаете, Артём Сергеевич, я человек прямой, — начал он, и Оксана почувствовала, как по её спине бегут ледяные ручейки пота. — Не люблю эти ваши светские ужимки. Люблю когда всё честно. Без подковёрных игр, по-мужски.
Артём Сергеевич молча слушал, склонив голову набок, словно биолог, изучающий редкий, но неприятный вид насекомого.
— Вот, к примеру, — Анатолий жестом, как на аукционе, показал на Оксану. — Моя жена, видали? Красивая, молодая. Хозяйка отличная, с образованием. В постели… — он похабно подмигнул, и несколько мужчин за соседним столом сдавленно, нервно захихикали. Оксана почувствовала, как горит вся, с ног до головы.
— Толя, замолчи, ради Бога, — выдохнула она, но он не услышал, опьянённый своим позорным триумфом.
— Так вот, — Анатолий повысил голос, обращаясь уже ко всему окружающему пространству. — Ценитель я, понимаете? Ценитель прекрасного. Но я ещё и бизнесмен, чёрт возьми! Всё должно окупаться! Всё имеет свою цену!
Он повернулся прямо к Артёму Сергеевичу, и пьяная, развязная усмешка исказила его черты.
— Артём Сергеевич! Продам тебе жену. Честно, по-мужски. За два миллиона деревянных. Ну, берёшь? Считай, удачная инвестиция!
Зал замер. Наступила полная, оглушительная, давящая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться по комнате. Оксана стояла, не дыша, глядя в одну точку. Она видела перед собой только насмешливое, опьяневшее лицо мужа, это кривляющееся подобие человека. Она слышала лишь бешеный стук собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться из клетки груди. Она — вещь, товар. Выставленный на позорный торг прямо здесь, при всех. Слёзы, горячие и горькие, подступили к глазам, но она из последних сил, сжав зубы, заставила их не проливаться. Она не даст ему этого удовольствия. Не даст.
Все взгляды были прикованы к Артёму Сергеевичу. Что он сделает? Вежливо усмехнётся? Резко отвернётся? Прикажет вышвырнуть наглеца?
Артём Сергеевич медленно, с невероятным достоинством, поставил свой бокал с недопитым вином на стол. Звук хрусталя, коснувшегося скатерти, прозвучал в тишине, как выстрел. Затем он поднялся.
Его взгляд скользнул по Оксане. Он видел её застывшее, бледное, как полотно, лицо, её глаза, полные унижения, боли и тщетной попытки сохранить остатки самоуважения. Видел, как она сжимает руки в замок на животе, чтобы они не выдали её дрожь.
Потом он снова перевёл взгляд на Анатолия. И произнёс. Его голос по-прежнему был тихим, но каждое слово в этой звенящей тишине падало, как отточенная сталь, отсекая всё лишнее.
— Два миллиона? — переспросил он, и в его интонации не было ни капли насмешки, лишь холодное уточнение деталей.
Анатолий, опьянённый своим «успехом», радостно закивал:
— Да, точно! Два ляма. Дёшево отдаю, я щедрый!
Артём Сергеевич сделал небольшую, мастерски выверенную паузу, давая всем собравшимся полностью осознать весь ужас и весь цинизм происходящего.
— Жалко, — произнёс он наконец, и в его голосе послышалась лёгкая, почти незаметная нота сожаления. — У меня для подобных… приобретений есть специальный человек. Мой финансовый советник. Он очень дотошный. Он проверяет все активы на предмет скрытых дефектов, брака и долговой нагрузки.
Он снова посмотрел на Оксану, и в его тёмных глазах появилось что-то, чего она не могла сразу понять. Не жалость. Скорее… уважение. Признание её внутренней силы.
— Ваш «актив», Анатолий, — он произнёс его имя с едва уловимым, но отчётливым оттенком брезгливости, — явно сильно обесценен неправильным обращением. Явно обременён. На нём видны следы постоянного пренебрежения и унижения. Видна усталость от неблагодарности. И я почти уверен, глубоко внутри сидит невыплаканная, многолетняя боль.
Он сделал один небольшой шаг вперёд. Анатолий, не ожидавший такого, инстинктивно отступил.
— Я не коллекционирую сломанные вещи, — продолжил Артём Сергеевич, и его голос зазвучал твёрже. — И уж тем более — не спекулирую чужими страданиями. Мне это не по карману. Совесть не позволяет.
Затем он повернулся к Оксане. И склонил голову. Легко, изящно, с неподдельным почтением, как рыцарь перед дамой из старинного романа.
— Простите за нескромность, но я не мог не сказать, — обратился он уже к ней, и его голос смягчился. — Вы выглядите потрясающе. Но не это главное. То достоинство, с которым вы держитесь в этой… глубоко неловкой и недостойной вас ситуации, — оно вызывает истинное восхищение.
Он выпрямился и, прежде чем развернуться, бросил последний взгляд на остолбеневшего Анатолия, который стоял с открытым ртом, не в силах издать ни звука.
— А вам, молодой человек, я бы, как человек старше, порекомендовал лечиться. — произнёс он без тени насмешки, констатируя факт. — От алкоголизма и хронического хамства. Это настоящий бич нашего времени. Разрушает и бизнес, и души.
Артём Сергеевич развернулся и спокойно, не торопясь, не глядя по сторонам, вышел из зала. Его уход был настолько мощным и завершённым, что казался катарсисом, очищающим пространство от скверны.
И тишина взорвалась. Громкий, нарастающий, как лавина, гул десятков голосов. Шёпот, возмущённые возгласы, сдавленный смех. Все смотрели на Анатолия. На него смотрели с нескрываемым презрением, с осуждением, с брезгливым любопытством. Он стоял, сначала ярко-красный от натуги и алкоголя, потом медленно становясь багровым, почти фиолетовым. Его рот был открыт, но он не мог издать ни звука. Он выглядел так, словно его только что публично, на глазах у всего высшего общества, выпороли. Он обвёл зал безумным, затравленным взглядом, ища хоть каплю поддержки или понимания, но натыкался лишь на брезгливые взгляды окружающих.
Мужчина резко, так что чуть не потерял равновесие, повернулся к Оксане. Его глаза, налитые кровью, полыхали чистой, беспримесной ненавистью.
—Ты довольна? — просипел он, и слюна брызнула из уголка его рта. — Ты с ним в сговоре, стерва? Устроила мне этот позор?! Специально выставила меня идиотом?!
Она смотрела на него. Смотрела на этого человека, который только что пытался её продать, как рабыню на рынке. Который годами покупал её молчание, её терпение, её жизнь, платя за это деньгами и унижениями. И она не чувствовала ничего. Ни прежней боли, ни страха, ни даже стыда. Только огромную, всезаполняющую пустоту. И странное, щемящее и одновременно сладкое облегчение. Словно огромный, давивший на грудь камень наконец-то сдвинулся с места.
Она не сказала ему ни слова. Ни одного. Она медленно, с неожиданным для себя самой, почти неестественным спокойствием, повернулась к нему спиной и пошла. Прошла сквозь толпу, которая молча, почтительно расступалась перед ней, как перед королевой.
Анатолий кричал на неё, но его приказы больше не имели над ней никакой власти. Они разбивались о ту стену достоинства, которую она неожиданно для себя обрела. Она вышла из сияющего, душного зала в прохладную, тихую, подобную храму, пустоту фойе. Её сердце билось ровно, сильно и уверенно. Впервые за много-много лет. Она подошла к огромному, в пол, зеркалу в золочёной раме. И увидела себя. Не манекен. Не вещь. Не украшение. Сильную, красивую, настоящую женщину, с глазами, в которых наконец-то, сквозь боль и унижение, пробилась жизнь. И она улыбнулась своему отражению. Впервые за этот бесконечный вечер — искренне и свободно.
Она вышла из отеля на ночную улицу. Прохладный, почти осенний воздух обжёг ей лёгкие, но это было приятно, похоже на очищение. Он смывал ту тяжёлую, удушливую атмосферу позора, что царила в зале. Она пошла, не зная куда, просто шла, чувствуя, как с неё с каждым шагом спадают невидимые оковы, а плечи сами собой расправляются. Её уже не было рядом, когда Анатолий, багровый, с трясущимися руками, выскочил вслед за ней на подъезд и начал орать на швейцара:
— Машину, немедленно подайте мою машину, чёрт вас побери!
Она услышала его истошный, истеричный голос, но он донёсся до неё словно из другого измерения, из прошлой, чужой жизни. Она обернулась на последний, особенно громкий крик. Он стоял под роскошным козырьком, размахивая руками, и выглядел не страшным и грозным, а бесконечно жалким и маленьким. Очень жалким. Картинка окончательно сложилась: маленький, тщеславный человечек в дорогом фраке, чья мнимая, построенная на деньгах и хамстве мощь, рассыпалась в прах от нескольких спокойных, честных фраз.
Оксана поймала взгляд молодого швейцара. Парень с умными, понимающими глазами смотрел на Анатолия с плохо скрываемым презрением, а на неё — с молчаливым сочувствием и даже одобрением. Она едва заметно, с достоинством кивнула ему, развернулась и ушла прочь, растворяясь в ночи. Ей нужно было идти. Дышать полной грудью. Чувствовать каждый сантиметр своей новой, обретённой свободы.
Она шла по ночному городу, и слёзы наконец хлынули из её глаз ручьями. Но это не были слёзы боли или унижения. Это были слёзы освобождения. Она плакала о тех годах, что потратила впустую, позволив растоптать себя. О той женщине, которую почти похоронила заживо в золотой клетке. Она плакала, и с каждым шагом, с каждой выплеснутой слезой, ей становилось легче, и в душе прорастали первые ростки надежды.
Через несколько часов, уже на рассвете, она инстинктивно оказалась у своей старой квартиры, в той самой хрущёвке, где когда-то начиналась их любовь. Её мать, давно овдовев, сдавала её студентам. Оксана постучала к соседке, пожилой женщине, тёте Лиде, которая нянчила её ещё маленькой.
Дверь открылась, и на пороге появилась испуганная, в ночном халате, женщина.
— Оксанка? Родная моя! Да что с тобой произошло? — воскликнула она, увидев её в блестящем вечернем платье, с размазанной тушью и заплаканными, но сияющими глазами.
— Ничего, тётя Лида, — тихо сказала Оксана, и её голос звучал устало, но твёрдо. — Всё уже позади. Можно я у вас переночую?
Тем временем Анатолий мчался на своём мощном автомобиле по пустеющим ночным улицам. Ярость, злоба и унижение душили его, не давая дышать. Он бил кулаком по рулю, крича в дорогой салон ругательства, обращённые к Оксане, к Аверьянову, ко всему миру. Его публично, на глазах у всей элиты, унизили, растоптали, выставили посмешищем! И эта стерва, которую он, как ему казалось, поднял со дна, осмелилась его бросить! Уйти, не оглянувшись! Он не мог этого простить.
Он влетел в свой роскошный, похожий на музей особняк, хлопнув тяжёлой дубовой дверью так, что с дрожью отозвались стены. Сорвал с себя фрак и швырнул его на пол. Его взгляд упал на дорогую китайскую вазу династии Мин, стоявшую на постаменте. Он схватил её и с силой швырнул в каминную полку. Фарфор со звоном разлетелся на тысячи острых осколков.
— Вот тварь! — ревел он, мечась по гостиной. — Все твари! Все до одной! Я им всем покажу!
Ему нужно было выместить злость, доказать себе и всем, что он всё ещё силён, всё ещё на коне. Он схватил трубку домашнего телефона и набрал номер своего заместителя, не глядя на время.
— Сергей, алло! Ты спишь? Хрен с тобой! Слушай сюда! Срочно готовь все документы по сделке с «Гранитекс»! Завтра же все подписываем! Слышишь меня? Завтра же!
— Толя, ты в своём уме? — испуганно, сонно проговорил заместитель. — Там же ещё не все проверки пройдены… Юристы говорят, риски огромные… Могут быть подводные…
— Да плевать я на это хотел! — перекрыл его Анатолий. — Я сказал — подписываем! Я всё проверил! Это приказ!
Он бросил трубку. Эта сделка была авантюрной, но сулила баснословную прибыль. А ему сейчас, как воздух, нужно было доказать, что он всё ещё король, что один неудачный вечер — всего лишь досадное недоразумение.
На следующее утро, с тяжёлой, раскалывающейся головой и трясущимися, как в лихорадке, руками, он приехал в офис. Он был похож на загнанного, больного зверя. Сотрудники шарахались от него, стараясь не встречаться с ним глазами. Он провёл совещание на повышенных тонах, срываясь на крик, заставляя юристов и финансистов в авральном режиме подготовить все документы. Никто не смел перечить.
Сделка с «Гранитекс» была подписана через два дня. Анатолий, движимый маниакальным желанием доказать свою силу, вложил в неё почти все оборотные средства компании, заняв ещё и колоссальную сумму в банке под залог своих основных активов. Подписывая бумаги, он чувствовал лихорадочный подъём. Он снова был на коне. Он купит себе новую жену. Моложе, красивее, покладистее. И всем этим сволочам, которые смотрели на него с усмешкой, он ещё устроит такую жизнь…
Но эйфория была недолгой, как последняя вспышка перед взрывом.
Через неделю грянул гром. Выяснилось, что «Гранитекс» — мыльный пузырь, фирма-однодневка, созданная для отмывания денег и обмана наивных инвесторов. Документы на земельные участки, под которые Анатолий дал деньги, оказались искусно сделанными подделками. Сама земля уже была трижды перезаложена в разных банках. Руководство «Гранитекс» бесследно испарилось, оставив после себя лишь пыль и долги.
Анатолий сидел в своём роскошном кабинете за пустым столом и смотрел на большой экран компьютера. Курс акций его компании падал с катастрофической, неумолимой скоростью, как камень, брошенный в пропасть. Телефон разрывался от звонков — кредиторы, партнёры, журналисты. Банк прислал официальное требование о немедленном возврате займа.
— Это паника! Временные трудности! Всё наладится! — кричал он в трубку своему заму, но в его голосе уже слышались надрыв и истерика.
Но ничего не налаживалось. Цепная реакция была запущена. Через месяц «Семёнов-Холдинг» объявили о банкротстве. Банк-кредитор забрал за долги все его активы: особняк, машины, яхту, счета. Даже те самые злополучные бриллианты, Оксана не забрала, оставив лежать на туалетном столике в спальне, как символ прошлой жизни.
Анатолий остался ни с чем. В долгах, которые ему было не отдать за всю оставшуюся жизнь. Совершенно один. Его «друзья», с которыми он пировал на банкетах и в дорогих ресторанах, разом исчезли. Телефоны не отвечали, двери закрывались. Его мир, который он так тщательно выстраивал на деньгах, наглости и беспринципности, рухнул за несколько недель, как карточный домик.
Оксана тем временем начинала свою жизнь с чистого листа. Она сняла скромную, но уютную однушку на окраине города, нашла работу — устроилась администратором в небольшую цветочную лавку. Работа была простой, не требующей светских уловок, но она её любила. Цветы не лгали. Не предавали. Они просто были прекрасны в своей естественности, и уход за ними успокаивал душу.
Она не пыталась разыскать или как-то напомнить о себе Артёму Сергеевичу. Тот памятный вечер стал для неё не началом нового романа, а точкой отсчёта, жестоким, но необходимым толчком, который заставил её проснуться и вырваться из клетки. Она была безмерно благодарна ему за его слова, за его поступок, но сама мысль о том, чтобы использовать эту ситуацию, чтобы что-то просить или намекать, была ей глубоко противна.
И вот, спустя несколько месяцев, в один из обычных рабочих дней, дверь в цветочную лавку с колокольчиком открылась. Вошёл он. Артём Сергеевич. Без свиты, без пафоса, в простом тёмном свитере и джинсах, но его невозможно было не узнать. Оксана замерла у стойки, сжимая в руках секатор, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
Он подошёл к нейи улыбнулся. И это была не та светская, отстранённая улыбка, а самая что ни на есть настоящая, тёплая, идущая от сердца.
— Я вас нашёл, — тихо сказал он. Его голос звучал мягко. — Пришлось потрудиться, вы мастерски скрывались от меня.
— Здравствуйте, Артём Сергеевич, — выдохнула она, наконец находя в себе силы говорить.
— Просто Артём, — поправил он. — Я хотел… мне было важно убедиться, что с вами всё в порядке. После того вечера.
— Со мной всё хорошо, — ответила она, и сама удивилась, насколько это было правдой. — Лучше некуда. Спасибо вам. За всё.
Он смотрел на неё внимательно, изучающе. Она выглядела иначе. Проще, естественнее. Никакого макияжа, скрывающего усталость, волосы были просто собраны в небрежный хвост, на ней был простой хлопковый фартук. Но в её глазах, которые тогда были пустыми, теперь горел свет. Спокойный, ровный свет силы и душевного равновесия, которых он не видел в ней на балу.
— Вы не против, если я буду иногда у вас здесь появляться? — спросил он, указывая подбородком на стеллажи с цветами. — Покупать цветы? У вас, я вижу, прекрасный выбор.
Она улыбнулась, на этот раз легко и непринуждённо. — Конечно. Лавка открыта для всех.
С этого дня он начал заходить регулярно. Сначала раз в неделю, потом чаще. Он покупал изысканные, но не вычурные букеты, которые, как она позже случайно узнала, отправлялись в детские дома или хосписы. Они разговаривали. Сначала о цветах, об уходе за ними, об их языке. Потом о книгах, о недавно вышедшем фильме, о музыке. Он оказался умным, начитанным и интересным собеседником. И он умел слушать. По-настоящему слушать, не перебивая, вникая в суть, а не ожидая, когда она закончит, чтобы вставить свою вескую реплику.
Он рассказывал ей о своём деле, о том, как начинал с нуля, терял всё из-за неправильных решений и снова поднимался, учась на ошибках. Она рассказывала ему о своей прежней жизни, о годах, прожитых в золотой клетке, о душевной боли и пустоте. Ей не было стыдно. Он понимал её без лишних слов.
Между ними рождалась дружба. Неторопливая, глубокая, построенная на взаимном уважении. А потом, постепенно, это чувство стало перерастать во что-то большее. Это не была страстная, ослепляющая влюблённость, а что-то гораздо более глубокое, спокойное и надёжное, как скала в бушующем море. Он видел в ней личность. Ценил её ум, её стойкость, её доброту, которая не ожесточилась, пройдя через ад. Она же в нём наконец-то обрела ту опору, о которой даже не смела мечтать, — опору, основанную не на деньгах и власти, а на уважении и чести.
Однажды вечером он пришёл не в лавку, а к ней домой. Стоял на пороге её маленькой, но уютной квартирки со скромным, некупленным, а собранным, видимо, собственноручно, букетиком полевых цветов.
— Я не мастер красивых слов, Оксана, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — И не строю иллюзий. Но я знаю точно. Я хочу просыпаться и засыпать с мыслью о тебе. Хочу быть рядом, когда тебе трудно, и делить с тобой радость.
Она смотрела на него, на эти серьёзные, честные глаза, в которых не было ни капли фальши, и понимала — это её человек. Её судьба. Та, которую она заслужила, пройдя через огонь, воду и медные трубы.
— Я тоже, — просто и искренне сказала она, принимая из его рук скромные цветы.
Анатолий тем временем катился по наклонной плоскости, в пропасть. Он докатился до ночлежки, пропивая последние жалкие гроши, которые ему удавалось выпросить или найти. Его гордыня, его тщеславие были сломлены и растоптаны, оставалась лишь горечь, злоба и медленное, но верное саморазрушение. Однажды, стоя в длинной, унылой очереди за бесплатной миской супа, он увидел по старому, засаленному телевизору в забегаловке через дорогу новостной репортаж. Там показывали открытие нового крупного детского центра, построенного на средства благотворительного фонда Артёма Аверьянова. И рядом с Аверьяновым, держась за его руку, с тихой, светлой улыбкой стояла Оксана. Она выглядела счастливой. По-настоящему счастливой и умиротворённой. Такой, какой он не видел её ни разу за все годы их брака.
Он смотрел на экран, и в его опустошённой, выжженной душе не осталось даже искры былой ненависти. Лишь леденящее, абсолютное понимание полной и окончательной справедливости происходящего. Он получил по своим заслугам. Спустил всё, растерял, пропил. А она, пройдя через его унижения и боль, обрела то, чего была достойна, — уважение, свободу и настоящую любовь.
Он отвернулся от телевизора и, пошатываясь, побрёл прочь, в своё безысходное, безрадостное существование. Его история была закончена.
А история Оксаны — только начиналась. Она смотрела на Артёма, на счастливые, сияющие лица детей, и чувствовала, как её сердце наполняется тихой, светлой и такой настоящей радостью. Она прошла через ад испытания стыдом, но не сломалась, не ожесточилась. Она нашла в себе силы уйти и начать всё с чистого листа. И жизнь вознаградила её за эту стойкость. Справедливо и щедро вознаградила свободой, уважением и настоящей, глубокой любовью, которая стоила всех перенесённых страданий.