Воздух густой и сладкий, пахнет розами и дорогим шампанским. Свет от хрустальных люстр играет на позолоте столовых приборов, на бокалах, на серьгах и кольцах гостей. Звонкий смех, приглушённые голоса, тихая, мелодичная музыка. Двадцать пять лет. Целая жизнь, измеренная не годами, а общими победами, потерями, тихими вечерами и ссорами, которые казались концом света.
Елена стоит рядом с Олегом, и её сердце наполнено тихим, почти невозмутимым счастьем. Она ловит его взгляд, улыбается, и он в ответ сжимает её руку. Всё идеально. Слишком идеально, чтобы длиться вечно. Она ещё не знает, что этот вечер станет для неё не праздником, а рубежом, после которого ничего уже не будет прежним. Где-то в глубине души, под слоем улыбок и приличествующих моменту слов, шевелится холодный червь тревоги. Он грызёт её уже несколько недель, но сегодня его укусы стали особенно чувствительными.
Она опускает взгляд на свои руки, сжимающие тонкую ножку бокала. Пальцы украшает обручальное кольцо. Простое, изящное. Таким же простым и ясным казалось когда-то их чувство. Двадцать пять лет со дня свадьбы... Вспоминаются первые годы, их крохотная комнатка в общежитии, суп из пакетиков и смех, который заполнял всё пространство, не оставляя места усталости или обидам. Олег тогда был другим – порывистым, влюблённым, с глазами, полными азарта. Он мог ночами напролёт рассказывать ей о своих планах, о том, как они будут жить, какой дом построят.
— Леночка, родная, я люблю тебя больше жизни! Горы сверну лишь бы ты была счастлива. Я сделаю всё ради нашей семьи, просто верь мне.
И она верила. Верила так сильно, что готова была есть тот самый суп из пакетика до конца своих дней, лишь бы быть с ним.
А сейчас? Сейчас он успешный, уверенный в себе мужчина, его уважают коллеги, его боятся подчинённые. Но куда делся тот парень с горящим взглядом? Затерялся где-то между бесконечными рабочими встречами, деловыми поездками и тихими, холодными вечерами, когда они молча сидели в гостиной, уткнувшись в свои телефоны. Его подарки стали дороже, а взгляд – пустее. В последний раз, на день рождения, он подарил ей бриллиантовые серьги. Они лежали в бархатной шкатулке, холодные и безжизненные, как его поцелуй в щёку, сопровождавший подарок.
— Олег, какие у тебя планы на субботу? —мягко спрашивала Елена. — В театре как раз та премьера, о которой ты говорил, что хотел бы посмотреть. Я могу попробовать взять билеты.
— В субботу? Не выйдет. Утром совещание с инвесторами, а потом, скорее всего, затянем с обсуждением деталей. Ни к чему я там, уставший, в театре буду.
— Хорошо, может, тогда просто куда-нибудь сходим поужинаем? — делала она ещё одну попытку. — Тихо, вдвоём? Как раньше. В том итальянском ресторанчике например, помнишь?
— Лена, ну что за детский сад? «Как раньше»… Времени нет. У меня проект на стадии сдачи, голова кругом. Поужинаешь без меня, не маленькая.
С этими словами он утыкался в книгу, и его поза говорила о полной закрытости. Елена постояла несколько секунд, глядя на него. Её лицо медленно теряло свою живость.
— Да, конечно. Я понимаю, — тихо, почти шёпотом, сказала она. — Просто подумала…
— Не надо думать, — не глядя на неё, отрезал он. — Всё хорошо. Всё как всегда.
Она ловит на себе взгляд сына. Егор стоит в стороне, прислонившись к косяку двери. Ему семнадцать, он весь в отца – тот же высокий лоб, тот же упрямый подбородок. Но глаза – её, серые, глубокие. В них сейчас читается неловкость и желание оказаться где угодно, только не здесь. Елена понимает его. Он всегда был тихим, замкнутым мальчиком, а Олег вечно пытался его «переломить», сделать «настоящим мужчиной». Из этих попыток не вышло ничего, кроме стены непонимания между ними. Егор уходил в себя, в свои компьютерные игры, в рисование, и Елена чувствовала, как с каждым годом сын отдаляется от них обоих, но особенно – от отца.
— Ленчик, дорогая! Ты сегодня просто сияешь!
К ней подходит Анна Петровна, её подруга со студенческих лет. Полная, шумная, невероятно добрая женщина. Именно Анна последние месяцы с тревогой поглядывала на Елену, словно чувствуя назревающую бурю.
— Спасибо, Анечка. Ты тоже прекрасно выглядишь.
— Да уж, не каждый день такое бывает! – Анна Петровна подмигивает. – Олег, наверное, весь мир перевернул, чтобы этот праздник устроить?
Елена лишь слегка улыбается в ответ. Да, Олег устроил. Он любит шикарные жесты, любит, когда всё идеально и по протоколу. Заказал ресторан, лучшего диджея, меню из семи блюд. Но она бы променяла всю эту помпезность на один тёплый, искренний разговор. На то, чтобы он посмотрел на неё не как на часть интерьера, а как на женщину, которую когда-то любил.
— Всё хорошо, Лена? – его голос звучит прямо над ухом. Низкий, бархатный, тот самый, от которого когда-то у неё подкашивались ноги.
— Конечно, всё прекрасно, – отвечает она, поворачиваясь к нему.
Он смотрит на неё, и в его глазах она видит привычную смесь собственничества и лёгкой скуки. Он доволен. Доволен собой, этим вечером, тем впечатлением, которое производит. Он не замечает, как она сжимает бокал так, что пальцы белеют.
— Егор опять забился в угол. Надо бы его к людям приобщить.
— Оставь его, Олег. Ему и так тяжело.
— Тяжело? – он фыркает. – В его годы я уже на трёх работах крутился. А он стесняется. Надо быть проще, раскованнее. Мир не будет нянчиться с ним.
Он не понимает. Он никогда не поймёт, что их сын – не он, что у него другая душа, более ранимая, более тонкая. Елена отводит взгляд, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы. Она всегда была мостом между отцом и сыном, вечным миротворцем. И от этого вечного примирения она устала до смерти. Она вспоминает их последнюю крупную ссору, всего месяц назад. Олег обнаружил, что Егор вместо подготовки к экзаменам по математике рисует в своём блокнотике.
— Художником что ли собрался стать? Бездельником, позором отца?! – кричал тогда Олег, а Егор стоял, опустив голову, и молчал. Это молчание было страшнее любых слов.
— Он талантлив, – пыталась вступиться Елена.
— Талантлив в чём? В разведении нищеты? Ты его всегда жалеешь, вот он и вырос тряпкой!
Эти слова больно ранили её. Не только из-за сына, но и потому, что в них сквозило презрение и к ней самой. К её мягкости, к её желанию сохранить мир в семье.
Праздник в самом разгаре. Гости поднимают бокалы, произносят тосты, такие правильные, такие предсказуемые. «За любовь!», «За семью!», «За прекрасную пару!». Елена кивает, улыбается, но внутри всё ноет от какого-то смутного, необъяснимого предчувствия. Воздух становится всё гуще, ей не хватает кислорода. Она извиняется и направляется к выходу в фойе, чтобы немного передохнуть.
Фойе залито мягким светом. Здесь прохладнее и тише. Она подходит к большому зеркалу в позолоченной раме, поправляет прядь волос. В отражении она видит женщину, которую когда-то знала хорошо, а теперь почти не узнаёт. Уставшие глаза, тени под ними, лёгкая складка у губ, которую она замечает всё чаще. «Старею», – с грустью думает она. И тут же ловит себя на мысли: «А он? Он словно не стареет вовсе». Олег выглядел сегодня потрясающе. Подтянутый, загорелый, в идеально сидящем костюме. В последнее время он стал больше внимания уделять себе – спортзал, новый стиль в одежде. Она поначалу радовалась, думая, что это кризис среднего возраста, который скоро пройдёт. Но теперь её гложут сомнения. Может, всё проще? Может, он просто готовил почву для новой жизни? Без неё.
Она слышит за спиной шаги и оборачивается. Это Анна Петровна. На её лице – не обычная беззаботная улыбка, а тревога.
— Лена, я должна тебе кое-что сказать, – тихо начинает Анна. – Только не сейчас, после, это важно.
— Что такое, Аня? – у Елены замирает сердце.
— Потом, дорогая. Сейчас твой праздник. Улыбайся, милая. – Анна сжимает её руку и быстро уходит обратно в зал.
Это короткое сообщение добивает Елену. Тревога превращается в панику. Что знает Анна? Что-то плохое. Что-то, связанное с Олегом. Она это чувствует кожей. Она стоит несколько минут, пытаясь унять дрожь в коленях, сделать глубокий вдох. «Соберись, – строго говорит она себе. – Что бы ни было, ты справишься. Ты всегда справлялась».
Она возвращается в зал. И в этот момент дверь с силой распахивается.
На пороге стоит девушка. Молодая, до неприличия молодая. Лет двадцати, не больше. На ней короткое алое платье, кричащее, вызывающее. Её каблуки отбивают дробный, нервный стук по паркету. Зал постепенно затихает. Музыка смолкает на полуслове. Все взгляды устремлены на незнакомку.
Девушка не спеша проходит через зал, её дерзкий взгляд скользит по ошеломлённым гостям и наконец останавливается на главном столе. На Елене и Олеге.
Елена замирает. Она не понимает, что происходит, но сердце начинает биться с бешеной скоростью, предчувствуя беду. Она смотрит на Олега. Его лицо стало маской изумления и… страха? Да, это именно страх. Он узнал эту девушку.
Девушка подходит вплотную. От неё пахнет дешёвым парфюмом и дерзостью.
— Здравствуйте, – говорит она, и в этом слове звучит не приветствие, а вызов.
Елена невольно отступает на шаг.
— Простите, вы к кому? – её собственный голос кажется ей чужим, слабым и безвольным.
Девушка не отвечает. Она пристально смотрит на Елену, и на её лице появляется уродливая, торжествующая ухмылка. Затем, быстрым, резким движением она замахивается и бьёт Елену по лицу.
Острая, жгучая боль пронзает щёку. Бокал выскальзывает из пальцев и разбивается о паркет с хрустальным звоном. По залу проносится общий вздох ужаса.
— Что ты делаешь?! – Олег вскакивает, его лицо багровеет от шока.
Но девушка игнорирует его. Она берёт со стола полный бокал шампанского и с тем же оскорбительным спокойствием выливает его на Елену. Холодная, липкая жидкость заливает лицо, волосы, стекает по шее на дорогое платье.
На секунду воцаряется абсолютная тишина. Елена стоит, не в силах пошевелиться. Унижение сжигает её изнутри. Она чувствует на себе десятки глаз – сочувствующих, любопытных, злорадных. Она видит бледное, перекошенное лицо сына. Видит растерянность Олега.
И вдруг что-то щёлкает внутри. Где-то в глубине, под слоем шока и боли, просыпается что-то холодное, стальное, доселе незнакомое. Она медленно, с невероятным достоинством, поднимает руку и вытирает лицо краем скатерти. Движение её плавное, почти королевское.
Она выпрямляется. Поднимает голову. Её взгляд, ещё секунду назад полный слёз и смятения, теперь становится ясным и твёрдым. Она смотрит прямо в глаза этой наглой девчонке, и та невольно отступает под этим взглядом.
И тут Елена делает шаг вперёд. Один, второй. Девушка пятится, спотыкаясь о собственные каблуки, но не успевает увернуться. Со всей силы, от бедра, точно и быстро, Елена бьёт её по лицу. Резко, неожиданно. Девушка летит назад, теряет равновесие и с грохотом падает на пол. Шум её падения разносится по залу, как раскат грома.
Все замерли. Кто-то ахнул. Кто-то подавил смешок. Но сама Елена остаётся невозмутимой. Она стоит с прямой спиной, дыхание её ровное. Когда-то, в молодости, она была в сборной по спортивной гимнастике. И тело, как оказалось, всё помнит. Мышцы среагировали быстрее, чем разум успел что-то обдумать. Удар получился не только мощным, но и выверенным.
Девушка, лежащая на полу, начинает всхлипывать. Потом вдруг резко поднимает голову и, дрожащими руками приподнимаясь, срывается на истерику.
— Ты с ума сошла?! Ты что себе позволяешь, старая мегера?! – в её голосе звучала паника и злость, слёзы катятся по щекам, размазывая дорогую тушь.
Но Елена уже не смотрит на неё. Она разворачивается, поднимает бокал, оставшийся на столе, и спокойно ставит его перед собой. В зале по-прежнему стоит гробовая тишина.
— Убирайся, – говорит Елена тихо, но так, что каждое слово падает, как камень. – Пока я не вызвала полицию.
— Ты не понимаешь, с кем связалась! – девушка пытается сохранить браваду, но в её голосе уже слышится неуверенность. – Я беременна от твоего мужа!
Новый взрыв возмущения прокатывается по залу. Елена чувствует, как земля уходит из-под ног, но она держится. Она не смотрит на Олега. Она не хочет видеть его виноватое, перекошенное страхом лицо.
— Это твои проблемы, – парирует Елена, и её ледяное спокойствие страшнее любой истерики. – А теперь исчезни с моего праздника.
Девушка, окончательно сломленная, пятится к выходу, бормоча что-то невнятное. Дверь за ней захлопывается.
В зале повисает тягостное молчание. Гости перешёптываются, бросают жалостливые или осуждающие взгляды на Олега. Елена чувствует, что ещё секунда – и она разрыдается. Она не может этого допустить. Не перед ними.
— Прошу прощения за этот неприятный инцидент, – говорит она, и голос её почти не дрожит. – Праздник, к сожалению, окончен.
Она поворачивается и идёт к выходу. Не бежит, а именно идёт, с высоко поднятой головой. Мимо остолбеневшего Олега, мимо Анны Петровны, которая протягивает к ней руки, мимо Егора, в глазах которого застыл шок.
— Лена, подожди! – слышит она за спиной голос Олега.
Но она не останавливается. Она выходит в прохладную ночь, глубоко вдыхает воздух, пахнущий бензином и влажным асфальтом. К её горлу подкатывает ком, но она с силой глотает его. Нет, она не даст себе слабину. Не сейчас. Не перед ним.
Она ловит такси и называет адрес. Единственное место, где она может найти утешение, мастерская Михаила.
Дорога кажется бесконечной. Городские огни плывут за окном, сливаясь в разноцветные полосы. Она смотрит на них и не видит. Перед её глазами стоит лицо той девушки. Дерзкое, молодое, наглое. И лицо Олега – испуганное, виноватое. «Беременна» - это слово звучит в ушах, как набат. Сколько ей? Двадцать, двадцать два? Она годится ему в дочери. И он променял их двадцать пять лет брака, их общую жизнь, их сына на это? На молодое тело и глупую голову?
Слёзы наконец подступают, горячие, обжигающие. Она не может их сдержать. Они текут по её лицу, смешиваясь с остатками шампанского. Водитель такси, пожилой мужчина с усталыми глазами, молча протягивает ей через плечо бумажную салфетку. Она берёт её и сжимает в кулаке. Эта маленькая доброта чуть не добивает её.
Михаил – её старый друг, художник, человек не от мира сего. Они познакомились ещё в институте, и с тех пор его мастерская на окраине города всегда была для неё убежищем. Местом, где можно было отдышаться, прийти в себя, где её не осуждали и не требовали быть сильной.
Он открывает дверь, увидев её заплаканное лицо, размазанную тушь и мокрое, липкое платье, не спрашивает ни слова. Просто впускает внутрь.
Мастерская пахнет красками, скипидаром и старой древесиной. Повсюду холсты, мольберты, банки с кистями. На одном из мольбертов – бушующее, неистовое море.
— Я так и знала, что ты рисуешь море, – тихо говорит Елена, опускаясь в глубокое кресло.
— Оно всегда меня успокаивало, – так же тихо отвечает Михаил. – Как и тебя, наверное.
— Сегодня я поняла, что больше не хочу жить в шторме, Михаил. Я хочу тишины и спокойствия.
Она рассказывает ему всё. С самого начала. О том, как давно чувствовала охлаждение Олега, как находила в его телефоне странные сообщения, как он отмахивался, обвиняя её в паранойе. О том, как она годами закрывала глаза, лишь бы сохранить семью, ради Егора. И о сегодняшнем дне, о том финальном, сокрушительном унижении.
Михаил слушает, не перебивая. Его молчание – лучшая поддержка. Он не бросается утешать, не возмущается, не сыплет советами. Он просто даёт ей выговориться, излить всю накопившуюся боль.
— Ты поступила правильно, что ушла, – говорит он, когда она замолкает, обессилев. – Ты проявила уважение к себе. А это главное. Ты позволяла ему унижать себя годами, молча. Но сегодня ты сказала «стоп». Перед всеми. Это требует огромной силы духа.
— Силы? – она горько усмехается. – У меня нет сил, Миша. Я пустая. Как выжатый лимон.
— Сила не в том, чтобы не чувствовать боли, Лена. Сила в том, чтобы, чувствуя её, продолжать идти. Ты сегодня не сломалась. Ты выстояла. А это много значит.
— А что же теперь? Развод, суд? Он же не отдаст мне ничего. Он будет бороться до конца. У него связи, деньги, хорошие адвокаты.
— Мы будем бороться вместе, – уверенно говорит Михаил. – У меня есть знакомый адвокат. Очень принципиальный и жёсткий. Он поможет тебе. А что касается моральных сил… Лена, ты только что выстояла под таким ударом, который многих сломил бы. Ты сильнее, чем думаешь.
Он наливает ей крепкого чаю, закутывает в большой, шерстяной плед. И они сидят так долго, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и далёким гулом города.
Утро застаёт Елену в мастерской. Она просыпается на стареньком диване, укрытая тем же пледом. Первая мысль – о сыне. Что он? Как он пережил вчерашний позор?
Она звонит Егору.
— Мам? – его голос сонный, испуганный. – Ты где?
— Я у Михаила. Всё хорошо. Ты один?
— Да, папа, он не ночевал дома.
Елена сжимает телефон. Ну конечно, побежал утешать свою юную пассию. Или просто не смог смотреть ей в глаза.
— Сынок, слушай меня внимательно. То, что произошло вчера… это не твоя вина. Ни в коем случае. И я хочу, чтобы ты знал – я всё сделаю правильно. Для нас с тобой. Мы будем жить отдельно. Ты останешься со мной.
— Я знаю, мам, – тихо говорит Егор. – Я на твоей стороне. Я всё видел. И я тебя понимаю.
Эти простые слова становятся для Елены бальзамом на душу. Она боялась, что сын осудит её, что будет злиться за разрушение семьи. Но он понял. Понял и принял её сторону.
— Спасибо, сынок, – шепчет она, и слёзы снова наворачиваются на глаза, но на этот раз это слёзы облегчения. – Я скоро приеду, держись.
Следующие недели превращаются в кошмар. Олег, оправившись от шока, переходит в наступление. Он требует, чтобы Елена немедленно вернулась домой, угрожает, что оставит её без гроша, заберёт сына, опорочит её имя. Он не признаёт своей вины, он винит во всём её – в холодности, в невнимании, в том, что она «довела» его, что не сумела сохранить его любовь.
Он приезжает к мастерской Михаила, стучит в дверь, требует, чтобы Елена вышла.
— Лена, выходи! Мы должны поговорить! – его голос за дверью злой, отчаянный.
Елена не выходит. Она стоит внутри, прислонившись к стене, и слушает его. Сердце колотится где-то в горле.
— Уходи, Олег, – говорит наконец Михаил, открывая дверь. – Здесь тебя не ждут.
— Это не твоё дело, художник! – рычит Олег. – Лена, выйди! Это же я! Твой муж!
— Бывший муж, – тихо, но чётко говорит Елена из глубины мастерской.
Олег замолкает. Эти два слова, кажется, добивают его больше, чем любое обвинение.
— Как ты можешь? После всего, что у нас было? Двадцать пять лет!
— Именно после всего, что было, – отвечает Елена, и голос её крепнет. – В том числе и после вчерашнего. Уходи, Олег. Я буду говорить с тобой теперь, только через адвокатов.
Олег уходит, хлопнув дверью так, что с полок слетают несколько банок с красками.
Но Елена не сдаётся. Адвокат, которого нашёл Михаил, действительно оказывается прекрасным специалистом – немолодая, строгая женщина по имени Элеонора Сергеевна, с острым умом и стальной хваткой. Они собирают доказательства: подробные показания гостей, записи с камер видеонаблюдения в ресторане, где зафиксирована вся сцена, банковские выписки, подтверждающие щедрые подарки Олега его любовнице – ту самую поездку в Сочи, покупку украшений, переводы крупных сумм.
Анна Петровна приносит им решающие доказательства – фотографии, на которых Олег и та самая девушка, которую зовут Алиса, вместе выходят из дорогого бутика, и видео, где они целуются в кафе, всего в паре кварталов от их дома. Оказывается, Анна, заподозрив неладное, наняла частного детектива. Она не сказала ничего раньше, не желая разрушать семью подруги без стопроцентных доказательств, но после скандала на юбилее все сомнения отпали.
— Прости, что молчала, Леночка, – плача, говорила Анна. – Я надеялась, что он одумается. Что это просто мимолётный роман.
— Ничего, Анечка. Ты сделала всё правильно. Теперь у меня есть все козыри.
Кульминацией становится судебное заседание. Зал забит до отказа. Пришли и некоторые гости с того злополучного юбилея. Олег выглядит уставшим и постаревшим. Он пытается изобразить из себя оскорблённую невинность, играет на публику.
— Ваша честь, это провокация! Моя жена всегда была патологически ревнива и неуравновешенна! Она не могла смириться с моим успехом! Эта девушка… я её едва знаю! Она, видимо, больна на голову, раз устроила такой спектакль!
— Едва знаете? – адвокат Елены, Элеонора Сергеевна, поднимает бровь. – А как же счёт из ювелирного магазина на покупку золотого браслета, совершённая вами для госпожи Алисы Селезнёвой, три недели назад? Или совместная поездка в Сочи, оплаченная с вашей корпоративной карты? Или, если уж на то пошло, арендованная для неё квартира в центре города, за которую вы исправно платите вот уже восемь месяцев?
Олег бледнеет. Он не ожидал такой осведомлённости. Он бросает взгляд на Елену, в котором смешаны ненависть и недоумение. Он не понимал, что тихая, уступчивая Елена может быть так опасна.
— Я не помню, – бормочет он.
— А мы вам поможем вспомнить, – холодно говорит адвокат и представляет суду пачку фотографий и распечатанные переписки.
Елена сидит спокойно, глядя прямо перед собой. Она не смотрит на Олега. Ей жаль его. Жаль того молодого парня, которым он когда-то был. Но тому парню больше нет места в её жизни. Она смотрит на Егора, который сидит рядом, сжав её руку в своей. Его лицо серьёзно, он смотрит на отца с осуждением, но без злобы. И в этом взгляде Елена читает взросление. Больное, вынужденное, но взросление.
Судья выносит решение. Развод, и большая часть совместного имущества, включая квартиру, отходит Елене. Олег обязан выплачивать существенные алименты до совершеннолетия Егора. Справедливость восторжествовала.
Елена возвращается в пустую квартиру. Теперь её квартиру. Она подходит к окну. На улице идёт дождь. Она не чувствует ни радости, ни торжества. Только огромную, всепоглощающую усталость и тишину. Тишину после битвы.
Дверь открывается. Это Егор. Он смотрит на мать, и в его глазах нет прежней отстранённости. Только понимание и тихая поддержка.
— Всё кончено, сынок, – говорит Елена.
— Я знаю, мам. Теперь всё будет хорошо.
Он подходит и обнимает её, крепко-крепко. И в этом объятии Елена наконец находит то, что искала все эти годы. Покой и любовь. Ту самую, безусловную любовь, которой ей так не хватало.
Одним днём, когда дождь стучал по стеклянной крыше мастерской, заливая помещение уютным шумом. Елена расставляла по полкам только что привезённые из типографии каталоги для предстоящей выставки. Михаил сидел на подоконнике, пил чай и наблюдал за ней.
— Получается, — сказала она наконец, отходя от стеллажа и окидывая взглядом аккуратные стопки. — Всё готово.
— Конечно, получается, — он улыбнулся. — У тебя талант не только выживать, но и наводить порядок. И в вещах, и в жизни.
Она взглянула на него, присев на край старого дивана.
— Я до сих пор иногда просыпаюсь с мыслью, что надо приготовить завтрак на двоих, полить его любимый фикус в кабинете... — она покачала головой. — А потом вспоминаю, что фикуса того уже нет. Я его выбросила в тот же день, как переехала сюда.
— И правильно сделала. Старые листья надо обрывать, чтобы новые росли.
Они помолчали, слушая дождь.
— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — тихо спросила Елена. — Я думаю... я ведь даже не знаю, любила ли я его в последние годы. Или просто боялась что-то менять. Двадцать пять лет — это как инерция. Ты уже не сам идёшь, тебя несёт привычка.
Михаил отставил кружку.
— А ты не хочешь это проверить?
— Что именно? — насторожилась она.
— Узнать, можешь ли ты ещё идти сама. Не по привычке, а по желанию.
Он спрыгнул с подоконника, подошёл к мольберту и накрыл рукой стоявший на нём холст.
— Я начал это давно. Ещё до всей этой истории. Но не мог закончить. Не видел твоих глаз такими, какими они должны быть здесь.
Он отдернул руку.
На холсте была она. Сидящая в этом же кресле, в луче света, падающем с потолка. Но на картине она была другой — не уставшей женой Олега, а той, кем стала сейчас. С прямым взглядом, с тихой уверенностью в позе. И в глазах, которые ему так долго не удавались, теперь горел тот самый свет, о котором она говорила. Свет свободы.
Елена замерла, не в силах отвести взгляд.
— Я не прошу ничего, Лена, — так же тихо продолжил Михаил. — Я просто показываю тебе саму себя. Такой, какой я тебя вижу. Уже много лет.
Она медленно поднялась с дивана, подошла к картине. Её пальцы чуть дрогнули, но она не стала ничего скрывать.
— Ты видел меня такой... даже тогда?
— Я всегда видел в тебе потенциал для этой женщины. Просто ей нужно было проснуться.
Елена обернулась к нему. В мастерской стояла тишина, нарушаемая только их дыханием и стуком дождя.
— Я, наверное, ещё не готова, — сказала она честно. — Слишком многое сломано. Но... — она снова посмотрела на картину, на себя — сильную и цельную, — но я очень хочу однажды посмотреть в зеркало и увидеть именно её.
— Никто никуда не торопит, — он улыбнулся, и в его глазах не было разочарования, лишь глубокая, спокойная уверенность. — Картина никуда не денется. И я — тоже.
Она кивнула, и впервые за долгое время почувствовала, что будущее — это не пугающая пустота, а чистый холст. И на нём можно написать всё что угодно.
Проходит несколько месяцев. Елена с помощью Михаила открывает небольшую художественную галерею. Это была её давняя, затаённая мечта, о которой она когда-то рассказывала Олегу, а он лишь отмахивался: «Хобби – это для бездельников». Галерея получается уютной, светлой. Она названа просто – «Новый Взгляд». Егор, к её удивлению, всерьёз увлёкся живописью и помогает ей с оформлением, с организацией первых выставок. Он оказался талантлив, у него свой, особый взгляд на мир. И Елена с гордостью наблюдает, как её сын наконец находит себя.
Однажды вечером, разбирая старые вещи, Елена находит ту самую шкатулку с серебряным зеркалом, которую Михаил подарил ей в ту памятную ночь. Она открывает её. Зеркало сияет холодным, чистым светом. Она смотрит в него и видит своё отражение. Лицо стало другим – более строгим, более взрослым. Но в глазах появился тот самый свет, который угас много лет назад. Свет свободы и тихого, ни от кого не зависящего счастья. Она видит женщину, которая прошла через огонь, воду и медные трубы, и вышла из этого испытания не сломленной, а закалённой. Сильной, самодостаточной.
Она знает, что впереди ещё много трудностей. Восстанавливать себя, свою жизнь, помогать сыну строить его будущее. Но она больше не боится. Она сломала зеркало старой жизни, но из осколков собрала новую – свою собственную. И эта жизнь, полная неопределённости, но и бесконечных возможностей, только начинается. Она смотрит в окно, на зажигающиеся в сумерках огни города, и улыбается. Впервые за долгое время – искренне и легко.